— Ирка!

Испуганный крик насквозь пронзил зыбкие отражения подвальных катакомб. Нет, это не прежнее бесплотное нытьё! Ира заглянула за угол, из-за которого слышался торопливый цокот каблуков. Так и есть — Сафонова! Встрёпанная, бледная как смерть, с картонной папкой под мышкой. А сама Ира куда дела свою ношу? Руки помнят неудобную тяжесть, но вот куда она сгинула?..

— Ирка, подожди!

Анька скидывает высоченные шпильки и со всех ног бежит к ней. В лице — ни кровинки, локоны спутались, расстёгнутый пиджачок съехал на одну сторону. Как ей, должно быть, страшно! Притормозила, недоумённо озирается; должно быть, потеряла подругу из виду в складках морока.

— Иди к нам! — крикнула ей Ира и тут же спохватилась: — Ань, мы тут, иди сюда! Слышишь?

— Слышу! — обрадованно ахнула подруга и безошибочно припустила навстречу.

Ира помахала ей рукой. Обернулась, чтобы сказать Зарецкому что-нибудь в своё оправдание, и увидела лишь выедающую глаза мглу. Сердце нехорошо ёкнуло. Спокойно… Он здесь, рядом, не мог уйти далеко. Не мог не слышать их с Анькой…

— Господи, ну я натерпелась, — с облегчением выдохнула Сафонова. От избытка чувств подруга бросилась Ире на шею; руки у бедняжки были покрыты липким холодным потом. — Чтоб я ещё раз в этот подвал…

— Ань, тише, — попросила Ира. — И это… Зови меня по имени. Правил, что ли, не знаешь?

Сафонова будто и не услышала. Тяжело дыша, Анька всем своим весом наваливалась на подругу; Ира неосторожно отступила к стене, но наткнулась лишь на пустоту и чуть не упала.

— Ань, давай приходи в себя, — недовольно потребовала Ира. Нужно искать Зарецкого, а эта клуша тут вот-вот разрыдается! — Надо выбираться.

— Сейчас, — Сафонова истерически всхлипнула. Этого ещё не хватало! — Сейчас…

От бьющего по глазам сумрачного света раскалывалась голова. Ира сделала вялую попытку отцепить от себя подругу, но та висела клещом, а в руках совсем не осталось силы. Как же холодно в проклятых подвалах!

— Ань… Отстань, а? Мне тяжело…

— Сейчас… В себя приду…

Подруга нервно поправила упавший на глаза локон. Движение вышло плавным, словно бы смазанным. Ярко блеснули в мёртвом свете алые ноготки. На холёной Анькиной ладони не хватало мизинца.

— А-аня…

Нет. Не Аня. Ну и дура же она… Кокетливый пиджачок поплыл перед глазами, сливаясь с тускнеющей мглой. Как глупо… Как глупо! Ира отчаянно рванулась из мёртвой хватки холодных пальцев, но лже-Аня лишь захихикала. Милое личико скалилось незнакомо и жутко.

— Ну что же ты? Не рада мне? — с фальшивой болью в голосе спросила тень, кривя в ухмылке яркие губы.

Ира прикрыла глаза, чтобы её не видеть. Цепкий холод сковал ноги и руки, не давая пошевелиться. Сухие губы слушались неохотно; ещё хуже подчинялся голос. Вместо слов сперва получился лишь надсадный хрип.

— Яр… Ярослав… — с трудом выдавила она. Во весь голос или чуть громче шёпота — чёрт его знает.

Когтистые пальцы тут же вцепились ей в горло. Всё, больше попыток не будет. Если только Зарецкий вовремя хватился непутёвой спутницы… Если сумеет её тут найти… Если сочтёт нужным…

Ослепительный свет вспыхнул совсем рядом, смывая душный морок. Стерильно-серые коридоры стремительно таяли; видны стали настоящие крашеные зелёным стены, аварийные огни, сваленный кучами хлам. Оглушительная тишина сменилась монотонным голосом автоинформатора, призывающего сохранять спокойствие и двигаться к эвакуационным выходам. Тень рассерженно зашипела, но хватку не ослабила.

— Ты не посмеешь! — взвизгнула она Анькиным голосом, щурясь куда-то Ире за плечо. — Она заговорила! Я в своём праве!

— Точно, в своём, — спокойно отозвался Зарецкий. — Продашь мне его?

Ира попробовала оглянуться, но и голову повернуть не сумела. Холод держал крепко. Тень плотоядно облизнула пухлые губы.

— А что у тебя есть? — нагло спросила она. — Что есть, что бы стоило её жизни?

— Нежизнь, — просто ответил Ярослав. — Твоя. Ты отпускаешь её — я отпускаю тебя. Идёт?

Тень мелко захихикала, словно бумагой зашелестела.

— Мало, — заявила нежить. — За неё — мало.

— Твои условия?

Ледяные пальцы прошлись вдоль Ириной щеки. Не отпустит. Пока тень держится за Иру, она в безопасности. Но и убить теперь не убьёт — потому что саму её тут же поджарят… Золотистый, почти дневной свет скользит вдоль стен, отблескивает в глазках камер, безжалостно изгоняет из подвала последний сумрак. Нежити он не нравится, но и только…

— Две, — тень растянула губы в пакостной усмешке. — Две нежизни за её жизнь. Так будет честно. Ты не тронешь меня и ещё одного. Следующего, кто попросит. Тогда отпущу.