По вымытым банкам, бидонам, кувшинам,

надетым на колья заборной гряды,

что равен двум целым, не дробным, аршинам,

дождинки стучат на любые лады.

На клавишах листьев, бордюров играют

и лижут так метко стекляшки окна

при мутном, пригашенном солнце, что тает

в концертном просторе июльского дня.

Капели по бочкам и лавке-маримбе,

по веточным струнам, как мастер Садко,

по крышам-литаврам и вёдерным нимбам,

по лысинам, шляпам, причёскам с тоской.

Все семечки водной, мелькающей дроби

стекаются в лужицы, струи, ручьи,

являя собою порядок особый

в преддверии вечера, звёздных лучин.

Удары мелодий прозрачного цвета.

Красоты из туч осыпают и лес.

Я ж слушаю этот оркестр средь лета,

взирая на капли и серость небес.

Давно изменился и снова меняюсь,

кормя свои крылья и жаждущий мозг,

растя средь колючек, цветком распускаюсь,

живя среди бед, отторжений и розог.

Глотаю куриную мякоть и гречку,

питая разорванность пламенных мышц,

кормя книгочтеньем душевную печку.

А раньше был слабый, невинный, как мышь.

А прежде сидел, сторонясь упражнений,

зарывшись в экраны кино или книг,

ударную музыку, ум поколений,

взирая на юный, поющий свой лик.

Теперь научился похабничать гордо,

танцовщиц, девиц потребляю в хмелю,

хоть раньше смущался словес и осмотра.

А ныне без умолку что-то мелю.

Не чту поседевших, но выросших в дурней,

а чаще избранниц, дружка и себя,

вкушаю продукты грехов, винокурни,

ведь юность пробыл я в моральных цепях.

К любви избирателен, к дружбе ответен.

На правду направлен писательский пыл.

Поэтому я одинок и так беден.

Без бурь обживаю болотистый тыл.

Цинизм, нигилизм примешались к гордыне.

Родившей семьёю не понят, гоним.

С 2000-ых я золотею, как дыня!

Я – плотная смесь, что противна другим…

Удары подошв, каблуков и протезов,

ужасные мысли в весенней поре,

ребристые шрамы ранений, порезов,

как роща деревьев в старинной коре,

сиянья монист орденов и медалей,

шумы, скрежетанья суставов и ртов,

горбы, кривизна всех скелетов от талий

и свист челюстной, и заборы зубов,

густой перестук костылей, как морзянка,

кривые обрубки без ног или рук

средь пота, колясок, предсмертья, портянок,

осколков, душевно-физических мук…

Огромное шествие, жуткая сходка

на празднество мира, заветный парад

с тяжёлыми лицами, гарью от водки,

как будто открылся заполненный ад…

Приказы заверены красной печатью,

какая отправит на бой сыновей

полками, отрядами, ротами, ратью

во имя внезапных царящих идей.

Она – это пропуск за линию тыла,