Шрифт:
Потом Конрад прислал телеграмму и попросил приехать.
Трис не хотела ехать: она загорелась идеей «расследования» того артефакта со взрывателем, что принесли мне в мастерскую. Но тут маме понадобились ещё лекарства, другие, Трис написала, ей сразу же прислали чек, — и отказывать стало стыдно.
Он всего-то и попросил приехать на день рождения! Это ведь совершенно естественно, что пара будет на празднике, не так ли?
Трис даже выбрала ему подарок, на редкость дурацкий: галстук-бабочку с принтом в виде множества улыбающихся какашек. Упаковала в красивую коробочку и перевязала ленточкой.
Праздник оказался шумным, громким. В саду возвели огромный шатёр, пела модная группа, было под сто человек гостей, а перед выносом торта выступала полуголая воздушная гимнастка, с горящими обручами и подвешенным под куполом кольцом.
Конрад знатно перебрал и полез в пруд пугать рыб прямо в парадном костюме. Потом вылез; слегка протрезвев, пошлёпал переодеваться и зачем-то потащил Трис с собой.
Лапал по-всякому, а она поддерживала его и глупо хихикала. Разорвал платье и полез мокрыми от прудовой воды руками в трусы.
«Может, не надо?» — вяло спросила Трис, с трудом успевая дышать между агрессивными поцелуями.
«А чего тянуть? — удивился он. — Ты же всё равно моя.»
В этом было что-то неправильное и дискомфортное. Но когда она заглянула в его лицо, жёлтые волчьи глаза показались ей самыми прекрасными в мире. Потом он негромко рыкнул от страсти, и Трис поплыла.
Потолки в доме были очень красивые. Выше всяческих похвал. Дорогой, хорошо придуманный ремонт, и в спальнях по верху — борта из резного дерева и панно со сложным растительным узором и птицами. Птицы яркие, разные, — циановые и лимонно-жёлтые, цвета мадженты и фуксии, лазурные и лаймовые, — таких не бывает в обычном мире. Птицы сидели на ветках, среди зелени, свободные и прекрасные. Тридцать семь птиц.
Я тоже немного птица, вяло думала Трис, пока Конрад бодро шевелил тазом где-то там, внизу.
«А где кровь?» — тупо спросил он, развалившись на бархатных покрывалах и притягивая Трис к себе, как плюшевую.
«Какая кровь?»
«А ты не целка?»
Он обиделся и на это, и на то, что она не кончила. А Трис стало ужасно, ужасно стыдно, так, что она плакала и просила прощения, а ещё, кажется, целовала его руки.
Потом наступил понедельник, и её отвезли на вокзал: потому что скоро семестровые экзамены, а она, ясное дело, будет отвлекать будущего Советника от учёбы. Поезд мерно загрохотал по рельсам. До самой Малиновки Трис ехала заторможенная, с глупой улыбкой на лице.
А потом увидела птиц. Они сидели огромной яркой стаей на кустах вокруг обшарпанного провинциального перрона, и у них не было судьбы.
lxix
— В Огице сразу выпила отравы, — твёрдо говорила Трис всё тем же безэмоциональным голосом. — Чтобы без глупостей. Больше — никогда! А потом я убила галку.
— Подожди… что?!
— Убила галку, — спокойно повторила Трис абсурдное и невозможное. — А, ты же не чуешь, верно? Твой-то сразу понял. Смотрел лисьими глазами.
Пол и потолок как будто поменялись местами, а потом прыгнули обратно. Кишки у меня внутри перепутались и сжались.
Все знают, что от зверя нельзя отказаться, и я — о, я знаю это едва ли не лучше всех. Если ты поймал зверя, он с тобой навсегда; это — твоя судьба, твоя дорога, и с этим ничего нельзя сделать.
— К-как? — выдохнула я.
Он нашёл Трис сам.
По правде говоря, она плохо понимала, как именно. Абортирующее зелье нельзя было мешать с алкоголем, — Трис, как будущий аптекарь, хорошо знала и сам факт, и механизмы гепатотоксической реакции на избыток недоокисленных продуктов, — но ей было плевать и на здоровье, и на технику безопасности. Ей хотелось надраться.
Что она с успехом и сделала.
Кажется, это был какой-то бар. Кажется, она рассказала бармену в подробностях, в каком именно гробу она видела и Конрада, и всех волков, и саму идею пары, и самолично Полуночь. Кажется, в середине вечера она читала с барной стойки что-то вроде трагического стендапа, и ей даже аплодировали, но наутро Трис не смогла вспомнить ни единой шутки.
Утро наступило в городском вытрезвителе, где пришлось заплатить небольшой штраф за «дебош», а также прослушать несколько заунывных лекций про общественный правопорядок, традиционные ценности и «вам же ещё рожать». Трис мечтала дать непрошенному лектору в зубы; к сожалению или к счастью, её так мутило, что полицейский сохранил свои челюсти в сохранности.
Весь день её рвало кровью, — и не только рвало, — ночью она задыхалась от жара и мрачно думала, что, если сдохнет, волки перестанут давать семье деньги. Зато и никакого секса не будет тоже. И вот этого щемящего внутри, что кажется сводящей с ума любовью, а оказывается поганой отравой, не будет тоже.
Давайте уж честно: мама всё равно умрёт. Вся разница лишь в том, случится это через пару месяцев или через пару лет. И, если уж вспоминать о жизненном цинизме, сестрицам пора бы уже разбираться с жизнью и учёбой самим, со старанием и взрослым отношением, а не выпрашивать бабки на странные курсы и дурацких репетиторов.