— Вот и не лезь. Это моё дело, я сам разберусь, что нормально, а что нет.

— Как-то ты хреново разбираешься. У тебя очевидно проблемы, может надо что-нибудь предпринять, а не делать вид, что так и было задумано?!

Арден отставил в сторону ведро, выпрямился, сдул с лица выбившиеся из косы волосы. Вгляделся в меня, понял, что я не шучу, — и оглушительно, обидно расхохотался.

— Тебе могли бы помочь понять, что твои страхи беспочвенны, — мягко уговаривал Арден вечером, пока я, пыхтя, боролась с его шевелюрой. — Что все эти проблемы, они, ну… не настоящие.

Своими душеспасительными беседами он застал меня врасплох: я была в благостном настроении и почти не отреагировала на его слова.

У Ардена были роскошные волосы. Длинные, распущенными они спускались ниже пояса, мягкие, каштаново-рыжие, блестящие на свету. Арден по большей части заплетал их в простую косу, иногда — с какими-то мятыми шнурками, ленточками и висюльками, и у меня уже какое-то время чесались руки это исправить.

Ардену я сказала, что буду плести «кольчугу». Он, видимо, счёл, что это что-то мужественное, и смирился. На юге такие косы называли «морская рябь», а в наших местах — «авоська», потому что на надетую на голову волосатую авоську это и было похоже. Зато плелось долго, приятно. На середине я всё-таки передумала, расчесала волосы и принялась сооружать ажурную шестипрядную косу.

— Ты очень остро тогда отреагировала, — продолжал ласково говорить этот лис, — испугалась, переволновалась. Это можно понять, к тому же ты ещё была совсем маленькая, подросткам свойственна тонкая душевная организация. Наверное, тебе сложно было принять ошибочность своих решений. Но тебя никто не будет винить, если… ай!

Я дёрнула прядь ещё раз, посильнее, но на этот раз он был морально готов и только едва слышно зашипел.

— Милый, — я обратилась мягко. Ругаться не хотелось, потому что тогда он, конечно, отберёт у меня волосы и опять заплетёт своё безобразие. — Я давно взрослая девочка, и всё это абсолютно не твои проблемы!

— Конечно, мои, — обиделся Арден. — Ты ведь моя пара! А ты видишь во мне чудовище!

Ох, хорошо всё-таки, что он сам придумал про кровное обязательство. У кого-то здесь, похоже, семь пятниц на неделе.

— Ты послал меня в жопу, — напомнила я. Пальцы сами собой раскладывали волосы волнами. — Не вертись, пожалуйста. Закончим с этим… артефактором, и покатишься обратно в свои Кланы, лапать какую-нибудь лунную. И перестанешь втирать мне всякую чушь!

— Это не чушь. Ты так вцепилась в эту «свою дорогу», потому что у тебя сработало когнитивное искажение, называется «оправдание выбора». Это когда ты задним числом решаешь, что всё решил правильно, и находишь новые и новые причины для этого, даже если выбор был очевидно ошибочный.

— Как например с курицей ты заявил, что «зато провели генеральную уборку, давно было пора»?

— Ну… да, — он, похоже, даже не смутился. — Так вот, чтобы признать ошибочность решения, рекомендуют…

Я всё-таки вспылила. Выпустила косу, обошла стул:

— Ты охренел? Сам ты… тонкая душевная организация! Жрёшь всякую дрянь, потому что она тебя успокаивает! Посмотрите на него, мальчик переволновался!

— Ладно-ладно! Нормальная душевная организация. Обыкновенная! Умеренной толщины. И какое дело тебе до того, что и почему я ем?!

— Опасаюсь, как бы ты ногу мне в ночи не отгрыз.

Я недовольно дёрнула плечами и снова взялась за расчёску. А Арден, прищурившись, выдал:

— Мне кажется, я всё-таки тебе нравлюсь!

— Ты и рад обманываться, — ворчливо сказала я, собирая в ладонь рассыпавшиеся волосы. — Но копна у тебя что надо!

Когнитивными искажениями Арден не ограничился. На следующее утро я застала его за чтением книжки в унылой тёмно-красной обложке, буквы на которой гласили: «Бендарабешский конфликт и альтернативная травма».

Ну, ладно. Если ему так нравится считать меня психотичкой, пусть считает, мне-то что с того? К тому же, может он найдёт там и свои симптомы…

— Я немного разобралась с противоречиями, — сказала я, помешивая кашу и старательно игнорируя это его чтиво. — У меня есть кое-какие соображения, их написать? Или, может, лучше встретиться с мастером? Хотя он, наверное, и так уже всё понял.

— Напиши, — Арден не отрывался от книги. — Лучше бы тебе не выходить отсюда без лишней необходимости.

Мы обсуждали это уже трижды. У Ардена было ровно два сомнительных аргумента в пользу моего временного затворничества, которые были немногим лучше чем «мне так захотелось»: он ссылался на то, что, во-первых, у Вердала явно есть ко мне какой-то непонятный интерес, и вряд ли это сулит мне что-то хорошее, и, во-вторых, у меня поддельные документы и подозрительная хрень на шее, и у Сыска к этому тоже могут быть вопросы.

— Они же и так все всё знают, — бурчала я, нюхая из окна свободу.

— Кто — все?