Быть с этим поганым щенком, — ради такой ерунды? Ложиться под него каждый день, смотреть влюблёнными глазами, жить одурманенной куклой, — похоронить и мечту об аптеке, и тягу к массивным ботинкам, и чернушные шутки, и всё остальное, — сделать всё своё я несбывшимся, — и… для чего?

Каждый раз, уезжая в Кланы, Трис собиралась сказать: я не игрушка. Я другая.

И каждый раз не могла.

Она даже написала речь, перечёркала её и исправила, доведя до идеально-выверенных, точных, хлёстких формулировок. А потом выкинула лист в мусорное ведро на кухне, потому что как же могла она, глупая, слышать его голос — и не мечтать быть его всем своим существом?

Он никогда не услышит. Он никогда не поймёт. Даже в переписке, когда Трис заикнулась, что не любит, Конрад написал: «приезжай, обсудим», но обсуждать было нечего.

Потому что рядом с Конрадом была совсем другая Трис.

И та, другая, была по самые брови влюблена.

Трис долго обдумывала суицид: кинуться с крыши? повеситься? утопиться? всё это звучало болезненно и ненадёжно, а уж быть рядом с волком инвалидкой было, кажется, даже хуже, чем просто быть рядом с ним. Она долго выдумывала, что бы такое можно было выпить лабораторное, чтобы наверняка и без больших мучений, и даже почти собралась с мыслями написать прощальное письмо.

И как раз тогда, ранним утром шестнадцатого декабря, когда Трис размазывала по лицу злые слёзы вместе с несмытой позавчерашней тушью для ресниц, в её квартиру пришёл он.

«Идите нахер,» — орала Трис, даже не подходя к двери.

Но он трезвонил и трезвонил, скотина, чтоб ему провалиться в Бездну и быть там сожранным крабами!

Трис распахнула дверь, как сварливая жена из колдовских анекдотов, — со сковородкой в правой руке и корявыми чарами в левой, но лестничная площадка была пуста.

Дверной звонок заклинили канцелярской скрепкой, — она так глубоко застряла внутри, что, выдирая её, Трис едва не сломала звонок. А под кольцом глазка была воткнута простая белая визитка с чёрными буквами, ещё пахнущая типографскими красками.

«Достали эти коммивояжеры,» — подумала Трис.

Но визитку взяла.

На лицевой стороне было напечатано обычное:

Мастер Роден М.

Экспериментальная артефакторика. Разработка. Ремонт.

Огиц, квартал «Музыка ветра» (ул. Колокольчиков, 7В)

тел. 62-114 (консьерж)

В голове Трис успело пробежать вялое: к кварталу приписано шесть многоквартирных домов, из которых четыре сдаются покомнатно внаём. И она откуда-то это знает, и имя «мастер Роден» тоже кажется подозрительно знакомым.

А потом она перевернула визитку. С обратной стороны печатного текста не было, зато отправитель написал там вручную, корявым, но уверенным почерком:

Я могу освободить тебя от волчонка.

Трис сомневалась до самого вечера.

Она вспомнила и мастера Родена, — того самого, который оставил для меня в мастерской взрывающийся артефакт, пытаясь то ли запугать, то ли ещё что-то; того самого, который, вероятно, чуть не оставил Ардена без нюха, — и консьержа, и блок на улице Колокольчиков, который она как-то даже разглядывала из-за забора, поддавшись глупому детективному интересу.

— Я не дурочка, — твёрдо сказала Трис, готовясь, видимо, оправдываться. — Ты не смотри так. Я не думала, что он там какой-нибудь меценат и желает мира во всём мире и вселенского добра. Я всё обдумала. И позвонила.

Барт Бишиг, у которого я обменяла пинту крови на новый паспорт, тоже совсем не казался добряком, — и обвинять в чём-то Трис было бы лицемерием с моей стороны.

Они встретились тем же вечером в холле, пустом и холодном, на виду у мирно клюющего носом охранника. Её встретил крепкий лысый мужчина с лицом, густо залитым заживляющим гелем, — «неудачный эксперимент», пояснил он, странно хохотнув. Вместе с ним был ещё один мужчина, которого представили как «ассистента»: высокий и худой, он двигался, как кошка, а пах колдуном.

Ходить вокруг да около ни у кого не было желания. Пара, объяснили Трис, дана Полуночью; её связь со зверем нерушима и абсолютна, и нет способов быть двоедушником и не иметь пары, если только не пережить её смерть. Готова ли ты увидеть, как умрёт волчонок?

Пьяная и злая, Трис уже обдумывала это. Мысль об убийстве казалась ей чудовищной и кощунственной.

«Если вы профессиональные душегубцы, идите лесом,» — гордо сказала она.

«Твою лояльность этому щенку сложно понять, — мягко сказала высокий. — Но есть и другая сторона…»