Несколько секунд – и я снова превращаюсь в человека, так что теперь мне куда легче сохранять равновесие. Настолько легче, что я даже отхожу от Хадсона на пару шагов, пока не касаюсь спиной ствола.

Сейчас я впервые могу рассмотреть Хадсона как следует после того, как он уцепился за меня. И смотрится он… хорошо. По-настоящему хорошо со своими темно-русыми волосами, которые треплет ветер. Опять же благодаря ветру порозовели его щеки, которые обычно бледны. Свой вклад вносит и его широкая улыбка, а также беззаботность в глазах, которой я никогда не видела в них прежде.

Я не знаю, вызваны ли эти перемены тем, что мы находимся на свежем воздухе, и тем, что сейчас мы впервые за долгое время можем немного оттянуться, или тем, что скоро он сможет наконец-то избавиться от меня.

– Эй, куда ты подевалась? – спрашивает он, и беззаботность уходит из его глаз.

– Я просто думала. – Я улыбаюсь, хотя сейчас мне намного труднее это делать, чем всего несколько секунд назад.

Он сдвигает брови.

– О чем?

У меня нет ответа на этот вопрос, по крайней мере, такого, который я хочу сообщить ему. Поэтому, окинув его взглядом, я говорю единственную вещь, которую могу придумать.

– Наверное, я просто-напросто гадаю, почему сейчас ты держишь одну руку за спиной, если тебе ничто не мешало цепляться за меня обеими руками, когда ты уволок меня вниз.

– Ах, это. – Его щеки заливает еще более яркий румянец.

Я подозрительно щурюсь, готовясь снова превратиться в горгулью при первом намеке на то, что он собирается устроить новую диверсию. Но тут он достает руку из-за спины, и я вижу букетик полевых цветов всех цветов радуги.

Он протягивает его мне с чуть заметной улыбкой и настороженностью в глазах. И я таю.

– Ты нарвал эти цветы для меня? – потрясенно выговариваю я, с энтузиазмом протянув руку, чтобы взять их.

– Они напомнили мне тебя, – говорит он. И не без иронии добавляет: – Особенно те из них, которые окрашены в ярко-розовый цвет.

Но я так ошеломлена его жестом – никто никогда не рвал для меня цветов, – что не реагирую на вызов, хотя провокация очевидна. Вместо этого я утыкаюсь лицом в букет и вдыхаю ароматы весны после долгой, долгой зимы.

Ничто в моей жизни не пахло так хорошо.

– Они изумительны, – говорю я и вижу, что неуверенность исчезает из его лица. И порывисто обнимаю его. – Огромное спасибо, – шепчу я ему на ухо. – Я от них в восторге – еще ничего не вызывало у меня такого восторга.

– В самом деле? – спрашивает он, немного отстранившись, чтобы лучше видеть мое лицо.

– В самом деле, – отвечаю я.

Он улыбается.

– Хорошо. – Внезапно его глаза широко раскрываются, и он притягивает меня к себе еще ближе и разворачивает.

– Что…

– Посмотри! – шепчет он и показывает на что-то в широкой ложбине, на краю которой мы находимся.

Я смотрю туда и ахаю, потому что там, всего футах в тридцати от нас, вижу громадную бурую медведицу и двух медвежат. Медведица лежит на солнышке, глядя на то, как ее детеныши борются и кувыркаются друг через друга.

Они дергают друг друга за уши и кусают за хвосты, но ни на секунду не выпускают когти, вместе катаясь по земле. И я с восторгом обнаруживаю, что медвежьи объятия – это класс.

Хадсон смеется, когда один из медвежат спотыкается об упавшее дерево и катится по склону неглубокой ложбины, а за ним кувырком летит и его брат. Когда они вылезают из нее не сразу, предпочтя вместо этого резвиться на ее скользких скалистых склонах, медведица раздраженно рычит и подходит к краю ложбины, чтобы посмотреть, что делают там ее детеныши.

Медвежата быстро вылезают, услышав ее рык, и все втроем вразвалку уходят.

– Это было… – Хадсон замолкает и качает головой.

– Невероятно? Впечатляюще? Потрясающе? – договариваю я.

Я не знаю, сколько времени мы стоим здесь, любуясь умопомрачительным видом заснеженных гор и каньона, полного полевых цветов.

Достаточно долго, чтобы медведи наконец скрылись из виду.

Достаточно долго, чтобы через каньон, пользуясь сильным порывом ветра, перелетел белоголовый орел.

И достаточно долго, чтобы я почувствовала длинное твердое тело Хадсона, прижимающееся к моей спине, и его пальцы, легко придерживающие меня за талию, чтобы не дать мне упасть.

Когда и орел скрывается из виду, Хадсон медленно отстраняется от меня. Я хочу запротестовать, хочу схватить его за руки и удержать его рядом хотя бы еще на несколько минут. Еще хоть какое-то время. Есть нечто такое покойное в том, чтобы стоять здесь, можно сказать, на вершине мира, и обозревать эту землю, на которую нога человека не ступала уже несколько веков – может быть, даже никогда.