Кровопускательница пожимает плечами.

– Те, у кого есть магическая сила, мало думают о моральном долге, о том, что они что-то там должны или не должны.

– И очень зря, – говорю я, чувствуя, как вся боль, весь страх и вся печаль последних недель вскипают во мне, бурлят, пока мне не начинает казаться, что сейчас меня разнесет на куски.

– Полно, Грейс. – На сей раз, когда она улыбается, я вижу кончики ее острых, как бритва, клыков. – Ведь у тебя и самой есть немалая магическая сила. Как и у твоей… – она небрежно машет рукой, – пары. Не станешь же ты говорить, что никогда не пользуешься ею, чтобы помочь тем, кто тебе дорог?

– Черт возьми, каким же образом вы, по-вашему, смогли помочь хоть кому-то из тех, кого коснулась эта ситуация? – резко спрашивает Хадсон. – Вы только все испоганили. – Он опять заговорил с сильным британским акцентом.

– Я говорила не с тобой. – Ее голос холоднее, чем окружающий нас лед.

– Зато я точно говорил именно с вами. Каким же надо быть чудовищем, чтобы возомнить себя богом и играть жизнями четырех людей…

– Четырех? – недоуменно перебиваю я.

Он свирепо сверлит взглядом Кровопускательницу, обращается только к ней и, похоже, так поглощен этим занятием, что даже не смотрит на меня.

– Неужели вам никогда не приходило в голову, что где-то у Джексона есть настоящая пара? А он даже не станет ее искать, потому что сопряжен с Грейс.

Его слова бьют, как камни, и я забываю, как дышать. Как думать. Как существовать. О боже! Не может быть, что это происходит.

Кровопускательница впервые на моей памяти впадает в ярость. Эта ярость, чистая, абсолютная, извергается из нее, когда она тычет в Хадсона пальцем.

– Ты беспокоишься о воображаемой паре Джексона? – спрашивает она. – Или о себе самом?

– В этом-то и проблема, когда речь идет о людях, злоупотребляющих своей магической силой, – рявкает он. – Им не нравится думать о том, что они натворили. И они терпеть не могут, когда кто-то указывает им на это.

– Не кажется ли тебе, что с твоей стороны это ханжество, ведь ты как-никак сын Сайруса Веги? – Теперь она уже полностью обнажила свои клыки.

Как и Хадсон.

– Именно потому, что я его сын, я и могу распознать злоупотребление магической силой, – парирует он и так грозно вскидывает руки, что у меня мелькает мысль: не собирается ли он придушить ее?

Кровопускательница вздыхает и опять небрежно машет рукой. И на сей раз Хадсон застывает. По-настоящему застывает, как при мгновенной заморозке, с оскалом на лице, прищуренными глазами и поднятыми руками.

– Что вы сделали? – кричу я, и в моем голосе невольно слышится обвинение. – Что вы сделали с ним?

– С ним все в порядке, – заверяет она. – Это было бы не так, если бы он продолжил свои речи, так что на самом деле я оказала ему услугу.

Я не знаю, что на это вообще можно сказать, поэтому просто спрашиваю:

– Но в конечном итоге вы разморозите его?

– Разумеется. – Она морщится. – Поверь мне, у меня нет ни малейшего желания загромождать мое жилище статуей Хадсона Веги.

– Он не статуя. Он…

– Я знаю, что он такое. И это нагоняет на меня скуку. – Она показывает на кресло, стоящее рядом с ней. – А вот с тобой я поговорю с удовольствием. Подойди ко мне.

Уж лучше сесть рядом с голодным медведем, чем с ней, думаю я, но выбора у меня нет. К тому же место, где я сижу сейчас, не менее опасно, раз уж она смогла заморозить Хадсона, всего лишь взмахнув рукой.

Я не хочу ее злить, чтобы она не заморозила и меня, и потому осторожно опускаюсь в кресло-качалку, стоящее рядом с ней.

– Что ты обо всем этом думаешь, Грейс? – спрашивает она, когда я сажусь.

– Я не знаю, что думаю. – Я не свожу глаз с Хадсона, беспокоясь за него и мысленно приказывая ему разморозиться. Не так ли себя чувствовали Джексон, Мэйси и дядя Финн в те месяцы, когда я была заточена в камне? Интересно, не испытывали ли они тогда такую же беспомощность, такой же всепоглощающий страх? Он заморожен всего около трех с половиной минут, а я уже сама не своя. Я даже представить себе не могу, как они выдерживали это целых три с половиной месяца.

– Я помню, как впервые увидела узы моего сопряжения с Джексоном. – Я думаю о том вечере в школьной прачечной, о зелено-черной нити, так сильно отличающейся от остальных. – Тогда я не поняла, что с ними что-то не так, но теперь я могу сказать, что они были не похожи на все остальные нити, которые есть у меня внутри. Это особенно ясно мне теперь, когда я увидела мои узы сопряжения с Хадсоном.

– В самом деле? – Когда я упоминаю узы моего сопряжения с Хадсоном, она вздыхает. – Неужели ты не могла сделать выбор получше?