Хотел было шевельнуться, но ноги будто прибили гвоздями к полу, и он все продолжал смотреть и смотреть на пламя.

В уголке глаза появилась слеза, скатилась по щеке. Они там, там... обугленные останки бесчисленного множества детей, и одного из них на его глазах сжег Гривс.

Пирс чувствовал себя таким беспомощным, наблюдая за тельцем, пожираемым пламенем — как и тогда, в ночь тысяча девятьсот сорок шестого года, при виде заживо сгоревших брата и матери.

Он разжег тот огонь...

Языки пламени принимали теперь причудливые формы, и Гарольд увидел лицо брата Гордона. Он должен вырвать его из огня. И, повинуясь внезапно возникшему желанию, Гарольд сунул руки в печь.

Боль, расколовшая мозг, перекинулась на руки. Пламя, коснувшись рукавиц, в секунды обратило их в прах. Гарольд не мог шевельнуться. Боль распространилась по всем телу, его руки обуглились и почернели. Огромные волдыри вздувались на глазах, как зловещие темные цветы, и тут же лопались, выпуская из себя густую спекшуюся жидкость. Сквозь обугленное мясо просвечивали белые кости... И наконец Гарольд нашел в себе силы, чтобы закричать...

Проснувшись, он все еще кричал, ощущая почти ту же боль, что испытывал во сне. Он долго не мог остановиться, пока наконец не понял, где находится, и тогда стал понемногу успокаиваться, крик перешел во всхлипывания, потом — в беззвучные рыдания.

Скрючившись под одеялом, Пирс неудержимо плакал и плакал.

Джудит Майерс стояла перед зеркалом спальни и рассматривала свое отражение. Она провела рукой по небольшой, почти незаметной выпуклости под грудью и повернулась, чтобы посмотреть на себя сбоку. Мягко коснувшись живота и оглядев его, она продолжала изучать свое обнаженное тело. Джудит только что приняла душ, и с ее мокрых волос, свисавших черными прядями, капала вода, оставляя темные следы на бежевом ковре. Макияж уже был смыт, но от этого лицо выглядело не менее выразительным. В приглушенном мерцании ночника щеки казались запавшими. Джудит оценивающе оглядела свою упругую грудь и выпуклость живота. Бедра несколько округлились, и это также вызывало в ней раздражение. Последний раз взглянув на выпирающий живот, она отвернулась от зеркала, потянулась за махровым полотенцем, лежавшем на большой двуспальной кровати, и принялась вытирать голову.

— Ты по-прежнему хочешь сделать это? — спросил Энди Паркер. Он лежал, вытянувшись под простынями, и наблюдал за ней. Сделав последнюю затяжку, он загасил окурок в пепельнице на ночном столике.

— Кажется, я уже просила тебя не курить здесь, — заметила Джудит, продолжая энергично вытирать волосы полотенцем.

— Не уходи от ответа.

Она немного помолчала, потом взглянула на него.

— Да, я по-прежнему хочу это сделать.

Паркер выдержал взгляд, неодобрительно покачал головой.

— Послушай, Энди, — раздраженно снова заговорила Джудит. — Мы постоянно возвращаемся к тому, что уже решено. Мне надоела эта тема.

— А мне иногда кажется, что ты еще недостаточно серьезно подумала, — сказал он.

— Господи! — она отшвырнула полотенце. — Я только и делаю, что думаю об этом, с тех пор как обнаружила, что беременна. — Какое-то время в комнате стояла тишина. Джудит опять взяла полотенце и продолжала водить им по уже подсохшим волосам. Когда она заговорила снова, тон ее казался подавленным.

— Послушай, я могу предположить, как ты себя чувствуешь, но попытайся понять и мое состояние. Заиметь ребенка именно сейчас не совсем... — Она подыскивала подходящее слово.

— Удобно? — подсказал Паркер.

Она кивнула.

— Не понимаю, что тебя тревожит, Джудит? Если это вопрос денег, так я зарабатываю более чем достаточно. Мы ведь не нуждаемся, Джудит.

— Деньги здесь ни при чем, и ты прекрасно это знаешь, — решительно заявила женщина, складывая полотенце.

Она встала и направилась в угол комнаты, к корзине для белья. Он наблюдал, как, обнаженная, она бросила полотенце в грязное белье, затем наклонилась и взяла лежавший рядом носовой платок. Джудит была аккуратисткой — все должно иметь свое место. За шесть прожитых вместе лет Паркер успел изучить ее привычки. Ей было двадцать пять, на восемь лет меньше, чем ему, и они вот уже шесть лет жили вместе, четыре из которых провели в этом доме неподалеку от центра Игзэма. Вопрос о женитьбе никогда между ними не возникал. Существовал просто молчаливый уговор о том, что они, вероятнее всего, проживут всю жизнь вместе, не отягчая себя матримониальными соображениями. Это, безусловно, подходило обоим. Однако когда заходила речь о детях, их мнения расходились. Паркер страстно хотел, просто горел желанием стать отцом. Все остальное он уже имел. Преуспевающий владелец престижного игзэмского ресторана, прошедший огонь, воду и медные трубы и всегда бравший от жизни все, теперь жаждал закрепить свой успех, их связь и собственное, впервые обретенное стремление окружить себя уютным семейным теплом.

Но, как оказалось, Джудит имела иное мнение. Она работала художником-дизайнером в одной из крупных городских фирм и очень серьезно относилась к своей работе. Вот-вот ожидая повышения, возможность возглавить собственный отдел, она не радовалась предполагаемому появлению ребенка, который мог послужить помехой ее карьере.

Джудит уселась перед трюмо, взяла щетку и принялась тщательно расчесывать волосы. Посматривая в зеркало на Паркера, она одновременно энергичными движениями укладывала свои роскошные волосы. Потом отложив щетку и взбив прическу руками, она двинулась к кровати и легла рядом с Паркером.

— Неужели это чертово повышение так важно для тебя? — требовательно спросил он, едва скрывая раздражение.

— Для меня — да. Я хочу иметь этот отдел.

— Ты можешь вернуться туда, как только родишь ребенка, — заметил он.

Она положила руку ему на грудь, накручивая на палец жесткие волосы, и провела своим длинным ногтем по линиям мускулов от шеи до пупка. Мышцы его живота слегка напряглись от ее прикосновений, когда она выводила пальцем узоры, спускаясь все ниже, пока не добралась до лобка. Головка его члена дернулась, и Джудит захватила ее всеми пальцами, почувствовав, как она твердеет. Свободной рукой коснулась лица Паркера, удивляясь его очевидному нежеланию откликнуться на ее ласки.