В час пятнадцати оба отправились в больничную столовую, чтобы пообедать. Гарольд взял пару сосисок и гарнир, но едва поковырял в тарелке вилкой. Гривс же, со ртом, набитым рыбой и жареным картофелем, продолжал беззаботно болтать, однако беспокойное состояние Гарольда постепенно передалось и ему. Потягивая чай из огромной кружки, он спросил:

— Что случилось, Гарольд?

Гарольд вздрогнул, огляделся по сторонам. Столовую заполняли медсестры, санитары, врачи. Все вокруг уже ели и разговаривали. Равномерный гул голосов напоминал жужжание генератора.

— Это связано с котельной? — осторожно поинтересовался Гривс, видя, как нервничает его подопечный.

— Я боюсь огня, — признался Гарольд.

Гривс поверх края кружки внимательно посмотрел на своего напарника по предстоящей работе.

— Извините, что спрашиваю... — Он старательно подбирал слова. — Ваше лицо... Это... ожог?

Гарольд кивнул.

— У меня он с четырнадцати лет, — пояснил Гарольд, но продолжать не стал. Остальное... к чему вспоминать и говорить об этом? Он попытался улыбнуться, тон его немного смягчился. — Надеюсь, со временем мой страх пройдет.

Гривс понимающе кивнул и сделал большой глоток чая. Они сидели, беседовали, и Гарольд наконец тоже заговорил. Утренние видения отступили. Он расслабился, успокаивая себя тем, что напряжение, видимо, вызвано первым рабочим днем, его первым в жизни рабочим днем. Гривс ненавязчиво расспрашивал о психиатрической лечебнице, и Гарольд отвечал на вопросы честно и без утайки. Ему не было стыдно оттого, что тридцать пять лет он провел в сумасшедшем доме. Стыд, с которым он жил все эти годы, имел отношение к другому, к тому, что только что вскользь затронул Гривс. На его счастье, чернокожий санитар не любопытствовал, каким образом четырнадцатилетний мальчик оказался в дурдоме, а Гарольд не имел ни малейшего желания добровольно об этом рассказывать.

Наконец Гривс закончил трапезу и отодвинул тарелку, одновременно заглядывая в кружку, не осталось ли чего. С удовлетворением погладил живот и улыбнулся напарнику, который ответил ему тем же. Гарольд поглядел по сторонам, и взгляд его упал на сидевшую неподалеку компанию медсестер. Каждой из этих юных созданий было не больше двадцати, все хорошенькие, пухленькие, как и положено быть девушкам этой профессии.

Зрелище захватило его. Самая молоденькая, шатенка, со спрятанными под белую шапочку волосами, почувствовала явный интерес мужчины и улыбнулась ему. Гарольд с улыбкой опустил глаза, потянувшись рукой к изувеченной стороне лица жестом, давно вошедшим в привычку. Покраснев, обернулся к улыбавшемуся Гривсу.

— Вы женаты? — поинтересовался Гарольд.

— Да, — ответил его коллега.

— А как зовут вашу жену?

— Линда. Мы женаты уже двадцать лет.

Гарольд кивнул. Интересно, каково это — быть женатым, когда о тебе кто-то заботится, нуждается в тебе? Наверное, это так здорово, когда тебя хотят и любят. Когда-то и он любил свою мать, но это было так давно, что представить себе подобное чувство теперь казалось уже невозможно. Правда, нередко Гарольд ощущал пустоту. Он нуждался в чьем-то внимании. Перспектива закончить земные дни наедине лишь с жуткими воспоминаниями пугала его, но и в равной мере страшила боязнь, что кто-то разделит их с ним. Пирс судорожно сглотнул.

Гривс легонько стукнул по столу.

— Ну, нам нужно идти. Думаю, пора браться за работу.

Гарольд кивнул и последовал за напарником, оставляя позади оживленный гомон столовой.

Вторую половину дня он усердно трудился на третьем этаже, подметая и натирая до блеска линолеум в холле между палатами ЗА и ЗБ. Гарольд ворчал на посетителей, которые оставляли грязные следы (шел дождь) на сверкающем полу, снова и снова драил и скреб.

В начале четвертого пришел Уинстон Гривс. Гарольд аккуратно сложил моющие средства, щетки и тряпки в шкафчик, указанный Гривсом, и последовал за своим напарником к лифту. Старший санитар нажал кнопку, и они стали спускаться вниз.

Гарольд чувствовал, что внутри у него снова все холодеет. Чем ниже они спускались, тем явственнее давало о себе знать необъяснимое дурное предчувствие.

Лифт, вздрогнув, остановился, двери открылись. Мужчины вышли и тут же попали в объятия холода. Двинулись в конец коридора, к одной из лабораторий, около которой примостилась каталка. На передвижном столе что-то лежало, покрытое пластиком. С одного края каталки свисали два передника. Гривс протянул один Гарольду и велел надеть. Гарольд повиновался, одновременно натягивая резиновые перчатки, тоже полученные от Гривса. Оба санитара, экипированные таким образом, направились к котельной, толкая впереди себя стол на колесиках.

Открыв дверь, Гарольд снова окунулся в волну тепла, вдохнул спертый воздух, насыщенный угольной пылью. Он видел, как черные частицы кружат по комнате. Кучи грязного белья лежали развороченными, будто кто-то здесь что-то искал. Часть белья исчезла.

— Оставшееся придется сжечь, — решил Гривс, указывая на источавшие зловоние простыни.

Он толкнул стол ближе к топке и сунул руки в лежавшие тут же рукавицы, взял гаечный ключ и с его помощью стал открывать печную заслонку. Ржавая дверца отворилась, и волна горячего воздуха вырвалась наружу, заставив обоих мужчин отпрянуть и задержать дыхание. Гарольд застыл, словно завороженный, уставившись в пылающую утробу печи. Внутри топки, напоминавшей пасть огнедышащего дракона, бушевали желто-белые языки пламени. «Прямо, как у ворот ада», — подумал Гарольд.