Она смутно помнила, что простыни были прохладными и приятными на ощупь, что они холодили ей ноги и спину.

Ребенок был активным, как часто бывало, когда она ложилась в постель. Как будто ей не хватало движения матери. Она. Девочка, хотя тогда они этого не знали.

Спенсер ничего не желал знать. Анна же была совершенно неспособна даже на этот небольшой акт неповиновения и сказала себе, что боится проговориться. Что было неправдой, так как к тому времени она стала невероятно искусна по части хранения секретов.

Спенсер изобрел множество способов измываться над ней. Анна уже давно заметила, как он запоминает каждый незначительный промах, чтобы в дальнейшем использовать его как оружие против нее. Его мастерство впечатляло. Он мог даже не обращать ни на что внимания, однако неким образом запоминал вещи, которыми она делилась с ним. Самые простые, банальные мелочи в его руках становились орудием пыток. Ее неприязнь к брюссельской капусте означала, что, если Спенсеру казалось, что жена его ослушалась, по его указанию ей подадут брюссельскую капусту на обед или ужин. Как-то раз он выбросил свежую клубнику, которой поделился сосед, потому что знал, как она обожает эти яркие, сочные ягоды.

– Должно быть, их выбросила Труди, – заявил Спенсер, имея в виду экономку. – Наверное, они были гнилые.

Анна не осмелилась спросить Труди. По тому, как Спенсер сообщил это известие, она знала: это сделано по его распоряжению. Их не отдали кому-то другому, хотя Труди с благодарностью приняла бы ягоды в дар для своих собственных сыновей. Нет, Спенсер наверняка велел их выбросить, и любое другое действие стало бы основанием для сурового наказания.

Шварцман вспомнила, какое впечатление произвели на нее работники Спенсера. У него были те же кухарка и экономка, те же садовник и водитель, что и несколько лет назад, когда он в двадцать один год купил этот дом. Спенсер не увольнял людей за неподчинение. Он наказывал их тем, что лишал возможности уйти.

В этом смысле его жена ничем не отличалась от них.

В ту ночь она крепко спала. Младенец тоже уснул, устроившись так, что ни крошечные ступни, ни локотки не касались ее чувствительных органов. Она спала, положив руку на живот, как делала, начиная с третьего месяца беременности. Кстати, ее беременность, похоже, умиротворила даже Спенсера: он реже отсутствовал; они чаще ели дома и вместе обсуждали оформление детской комнаты. Казалось, он привыкал к будущему отцовству.

Да, наверное, Спенсер мог бы стать тем человеком, которого все видели вне дома. Любящим, харизматичным. Он уже добился успеха в жизни. Его интеллект, увлеченность делом, способность к стратегическому планированию – все это говорило само за себя. Работая в банке, он уже достиг многого.

В ту ночь Спенсер отсутствовал, отмечая не то слияние, не то начало партнерства, – Анна не знала, что именно. Но ей было интересно это знать. Ей нравилось иметь дело с большими цифрами. Однако, как он часто напоминал ей, она даже не закончила колледж и поэтому ей больше подходило рисование, нежели расчет прибылей и расходов.

В какой-то момент хлопнула входная дверь и разбудила ее. Стекла в комнатах вздрогнули, а вместе с ними и она сама.

Большую часть событий той ночи Анна помнила ясно и четко, но после дребезжания стекол воспоминания походили скорее на разрозненные снимки, чем на фильм. Сильнее всего ей запомнилось, как она прижала к груди Спенсера ладони, как боролась с ним. Его лицо побагровело, с губ летела слюна. Он развернул ее и швырнул через комнату.

Анна налетела животом на его туалетный столик, разбив при этом пузырек одеколона «Гуччи», запах которого отныне всегда будет напоминать ей о смерти. Она помнила ощущение крови и околоплодных вод, как все это, словно густой теплый суп, стекало по ее ногам на бледно-желтый ковер. Она видела, как на нем уже собралась лужа.

Анна пыталась дать картинам той ночи исчезнуть. Она уже переживала их слишком много раз.

Боль от удара, когда она налетела на туалетный столик, от того, как ей в живот с силой врезается мраморная столешница. Ощущение, что все внутренности бьются о позвоночник. Анна знала с абсолютной уверенностью, что именно этот, третий удар в живот убил ее будущую дочь. А вид крови остался с ней навсегда…

Она заморгала и сжала в кулаке темно-серые хлопковые простыни.

Ты в безопасности.

– Ты в безопасности, – сказала она вслух. Голос был хриплым, в горле пересохло, как будто она кричала.

Сидя спиной к деревянному изголовью, Шварцман сделала несколько глубоких вдохов и оттолкнулась от него, глядя на четыре угла своей спальни. Слева – угол, где встречаются две серые стены. На одной из них – черно-белый силуэт женщины, который она купила на базаре ремесленных изделий в Сиэтле. Второй угол – с темной дверью в гардеробную. Красивая дверь из шести панелей, которую она выкрасила в черный цвет, чья текстура напоминала завитки серого песка; а узлы древесины подобны лужицам смолы. Третий угол – с окнами, задернутыми черными жалюзи; справа от нее пепельного цвета прикроватная тумбочка с металлическим светильником со светлым абажуром.