Анна сняла перчатки и отступила к металлическому столу и стулу в другом конце комнаты. Она редко делала паузы на середине вскрытия, но сейчас просто не могла заставить себя продолжить. Вытащив из холодильника бутылку минеральной воды «Пеллегрино», открутила крышку и сделала три или четыре больших глотка.

Это всего лишь запах.

Мертвое тело всегда полно запахов.

Шварцман не помнила, чтобы в доме жертвы пахло лавандой. Записав это, она намылила руки грейпфрутовым лосьоном. Через пару минут вдохнула чистый цитрусовый аромат, надела чистые перчатки и вернулась к телу. Все основные полости уже были вскрыты и очищены от жидкостей; пришло время удалить внутренние органы. Она взвесила каждый и взяла образцы тканей.

Сердце было в норме и весило чуть более восьми фунтов, в пределах среднего показателя для здоровой женщины ее роста. Почки, железы, поджелудочная железа, селезенка – тоже в норме. Обследование матки показало, что Виктория Стайн никогда не рожала и не была беременна.

В самом конце Анна собрала в чистый контейнер содержимое желудка. Красное вино можно было легко опознать по уксусному запаху и розоватому оттенку. Была также зелень, скорее всего, от салата; маленькие красные кусочки, слишком твердые для помидоров – вероятно, красный перец, – и около дюжины мелких семян, похожих на лаванду.

Содержимое желудка оказалось менее разбавленным, чем она ожидала, – жертва выпила больше вина, чем воды. Будь Виктория Стайн в сознании, во время утопления она проглотила бы много воды во время борьбы за жизнь.

Итак, ее напоили. Возможно, сначала подмешали наркотики, а затем уже утопили.

Завершив осмотр, Шварцман ополоснула тело водой, готовя его к отправке в похоронное бюро, и внимательно посмотрела на то, что осталось. Тихое задумчивое лицо над Y-образным разрезом, творением рук самой Анны. Настенные часы показывали почти шесть вечера. Усталость от недосыпа острыми когтями впилась ей в шею и плечи. Она позвонит Хэлу и сообщит результаты по дороге домой.

В кармане зазвонил мобильник. Судмедэксперт сняла перчатки и вытащила телефон.

– Шварцман.

– Это Аннабель Шварцман? – спросил веселый голос. Анна мгновенно пожалела, что ответила.

– Это я.

– Это Кэсси, из офиса доктора Хан. Радиология прислала результаты вашей последней маммограммы.

Слово радиология привлекло ее внимание.

– Да?

– Они хотели бы взглянуть еще раз. Вы не могли бы прийти завтра утром? У нас есть свободное время в восемь сорок пять.

Они хотят, чтобы она приехала к ним снова. Завтра.

– И что там не так?

– Простите?

– Что обнаружила радиология, что они должны взглянуть еще раз?

– А! – воскликнула Кэсси, с явно наигранной бодростью. – Просто на снимках видна некоторая асимметрия.

– Асимметрия, – повторила Шварцман. – Это означает лишь то, что ткань отличается от предыдущего раза.

Ее опыт онкологических заболеваний ограничивался медицинским факультетом и ординатурой. Слишком давно.

– И часто это бывает?

– Бывает, – сказала медсестра. Анна мгновенно почувствовала на другом конце провода наигранный оптимизм.

– И тогда маммографию делают еще раз?

– Да. И наверное, УЗИ тоже… Значит, восемь сорок пять вам подойдет, мисс Шварцман?

– Да. Я приеду.

– Прекрасно. И помните – не пользуйтесь дезодорантом, так как он может мешать сканированию.

– Хорошо.

Анна положила трубку, и ее взгляд вернулся к Виктории Стайн, лежащей на прозекторском столе.

Лаванда. Зачем топить ее в лавандовой воде?

Но эту мысль сразу вытеснила другая. Врач хотел сделать еще одну маммографию. «Ничего страшного, – сказала она себе. – Просто асимметрия».

На ночь она выбросит это из головы. Примет горячую ванну и крепко уснет. И проспит двенадцать или четырнадцать часов. Или все двадцать. А может, и целый день.

Даже не считая того, что на утро был запланирован визит к врачу, Анна не могла спать позже семи часов, сколь усталой она ни была. Ее тело всегда будило ее.

Проснуться первой – эта тактика помогала ей сохранить мир со Спенсером. Несмотря на то что бывший игнорировал ее желание работать, он всегда страшно злился, если вставал раньше нее. Шварцман спала с будильником под подушкой, чтобы его звон не разбудил Спенсера. Будильник всегда был поставлен на семь часов, чтобы она успела встать, одеться и приготовить кофе, прежде чем он сам встанет в семь тридцать. Даже по выходным, когда Спенсер часто спал до девяти, Анна вставала рано, опасаясь, что единственный день, когда она позволит себе понежиться в постели, окажется тем единственным днем, когда он проснется рано.