— Так, что там теперь? — говорят мужчины.

Ледибои сворачивают в переулок и входят в полуразвалившийся сарай. Внутри — фермерские инструменты. Ледибой без слуха берет орало.

— Что это? — спрашивает один из мужчин.

— Орало, — говорю я. — Режущая кромка плуга. Фермерский инструмент с тысячелетней историей, известный как минимум со времен культуры мацзябан в Китае.

— А, — говорит мужчина. — Теперь они перекуют их на мечи?

— Ш-ш-ш, — говорит женщина.

Я предполагаю, что так и есть. Какого черта вытворял второй я? Зачем он взял прекрасный, пронизывающий, острый социальный комментарий Катберта и извратил в нелепую пародию на творчество Генри Дарджера? Возможно, доппельгангер не чувствовал себя вправе монетизировать настоящую работу. Возможно, ему не хватило ума понять, что примитивная комедия — это на самом деле леденящий ужас, вот он и выбрал что-то очевидное в своем расовом посыле. Непонятно, потому что раз он мой доппельгангер, то должен быть равен мне по интеллекту. Истинный доппельгангер неотличим от своего гангера, то есть меня. Как же интеллект доппеля мог уступать моему? Как он мог быть евреем? Здесь творится что-то очень странное.

Теперь два ледибоя на экране несут свежеперекованные мечи через беспощадную пургу в Мир Льда.

— От контраста темной кожи на фоне белой метели захватывает дух, — говорит один из мужчин.

— Прямо с языка снял, — говорит второй.

Вынужден признать, что так и есть.

Глава 64

За ужином я насуплен.

— Ты что-то повесил нос, — говорит Клоунесса Лори. — Устроим званый ужин?

— Званый ужин?

— Они всегда поднимали тебе настроение.

— Звучит ужасно.

— Ой, ну брось, ворчун. Давай поиграем в «кого бы ты пригласил, если бы мог пригласить кого угодно».

— Презираю эту игру. Всегда презирал эту игру.

— Можно и живых, и мертвых.

— Фу. Ну ладно. Иисусе. Я бы пригласил на ужин Иисуса.

— Само собой. Он уже в списке. Кого еще?

Клоунесса Лори умеет организовать вечеринку в мгновение ока. Похоже, мы считаемся сливками общества.

— Ты не мессия, — говорю я.

— Я и не говорил, что я мессия, — отвечает Иисус.

— Ты был евреем.

— Знаю. Жил и умер евреем.

— Ты был просто учителем.

— Просто учителем? Важнее учителя работы нет, друг мой. Когда мы начнем платить учителям столько же, сколько платим нашим спортсменам, наконец заживем в цивилизованном обществе.

— Ты хотел сказать — нашим мужчинам– спортсменам.

— Да. К спортсменкам, конечно, относятся несправедливо. Это надо исправить. Неслучайно большинство учителей — женщины.

— Кроме того, это просто глупость. Никому нельзя платить столько, сколько платят спортсменам.

— Эй, я-то согласен. Просто подчеркивал, что мы как общество ценим не то, что стоило бы.

— Ладно, но когда влезаешь в тему со спортсменами, только сам себе вредишь.

— Но ты же меня понял, и мы оба согласны, тогда чего цепляешься к словам?

— Ну ладно, Иисус. Ладно. Просто мне показалось, что уж ты-то как учитель должен подбирать слова аккуратней.

— Эй, хватит приставать к Иисусу, — говорит кто-то с другого конца стола. Может быть, Милтон Фридман.

Я оборачиваюсь к Ван Гогу.

— Видел ту серию «Доктора Кто»?

— Какую?

— В которой ты?

— Нет! С ума сойти. Правда? Я там есть? Хорошая? Обожаю этот сериал.

— Обязательно посмотри. Это просто преступление. Думаю, ты будешь в ярости.

— О нет. Почему?

— Актер, который тебя играет, плачет от радости при виде наглой коммерциализации твоего искусства, твоей посмертной популярности и того, что теперь твои картины стоят сотни миллионов долларов.

— Если честно, я не против иметь сотню миллионов долларов.

— Иисусе, каким же ты стал корыстолюбивым засранцем, — говорю я.

— Я? — оборачивается ко мне Иисус с обиженным видом.

Тем вечером за спором с Клоунессой Лори о возможности путешествия во времени я, чтобы доказать свою мысль, сплагиатил статью Станислава Лема об «Оружейных лавках империи Ишер» Альфреда ван Вогта в конспект, записанный на руке.

— Клоунесса Лори, — начинаю я, — космос существует в кредит! Это как бы закладная, вексель, который материально и энергетически неотвратимо должен быть оплачен, потому что жизнь космоса на сто процентов и материально, и энергетически оплачивается по кредиту. Так что же делать? Воспользовавшись помощью знакомых физиков, космолог строит огромную «хронопушку», которая выстреливает одним-единственным электроном «против шерсти» потока времени. Этот электрон, превратившись в результате движения «против шерсти» времени в позитрон, будет мчаться сквозь время и на протяжении этого долгого путешествия накапливать все больше и больше энергии; наконец, там, где он «выскочит» из космоса, то есть в точке, где космоса, собственно, еще и не было, вся сосредоточенная в нем чудовищная энергия высвободится во вселенском взрыве, из которого и родится космос! Таким образом, долг будет оплачен, а благодаря максимальному из всех возможных «причинно-следственному кольцу» космос утвердится в праве на существование, и человек окажется фактически творцом этой Вселенной![161]

— Ты изменился, — говорит Клоунесса Лори.

— Отнюдь нет, — говорю я.

— Ты раньше не знал, кто такой Альфред ван Вогг, не говоря уже о Станиславе Леме. Я больше тебя не узнаю.

— Не знал? Я что, был дебилом?

— И откуда у тебя переключатель на шее? Я же не могу притворяться, что его нет. Не могу, Б.

— Да это ерунда, — пытаюсь отбиться я.

— Где тот Б., который на дух не переносил авторов спекулятивной фантастики за исключением Маргарет Этвуд и еврейского триумвирата: Азимова, Эллисона и Тидхара?