– Как ты… Зесь?

– Не напрягайся, Генри. Я прочитал твою больничную карту. Не советую тебе сейчас много говорить. – Протягивает мне розовый листок с прикрепленной к нему визиткой. – Если ты не позвонишь мне, как поправишься, то я буду ждать тебя здесь с нетерпением. А в травматологию возвращаются все рано или поздно.

Пробую улыбнуться, но уголки рта не могут изобразить хоть что-нибудь дружелюбное, поэтому приходится ограничиться кивком.

– До встречи, Колдвэл. Жду звонка!

Обязательно! Неужели это шанс спастись?

Домой еду на такси – да, ненужная трата денег, но жалость к себе побеждает. Челюсть продолжает ныть, голова гудит, хотя соображать уже могу. Почти полноценный человек. Думаю, мне сейчас лучше, чем Тому. Хочу в это верить. Злюсь на него, но не могу назвать врагом. Понимание это или сочувствие, сложно сказать. Увы, не все способны держать себя в руках. Я бы тоже не смог.

Элис позвонила Лин с моего телефона, пока был в отключке, и рассказала о произошедшем. Об этом я узнал, от своей любимой беременной женщины – она в истерике. Увидев меня живого и стоящего на своих двоих, Лин кидается мне на шею и плачет. Никаких слов здесь не нужно. Про встречу с Аланом не буду рассказывать, суеверно боюсь сглазить. У меня есть еще два дня, чтобы окончательно прийти в себя. Так написано в больничном – листке розового цвета с моими данными, печатью и подписью. Если верить Элис, то купить можно все. Сколько тогда стоит такой документ?

***

– Хочу устроить ей сюрприз на годовщину, а у нее учеба. Мне нужна твоя помощь, Рич. Хочу сделать Лин предложение…

– Генри…

– Только ты мне можешь помочь. Я бы не стал просить о помощи, будь у меня другой выбор. Другой способ… И тут я попадаю в больницу и встречаю тебя, Рич! Это ли не знак?

Все время, пока мы пили с ним кофе в небольшой уютной забегаловке, мой старый друг смеялся и жизнерадостно размахивал руками, как несколько лет назад в школе. Но когда рассказал Алану легенду о романтической обстановке, свадьбе и Лин, его взгляд потух и теперь старательно избегает встречи со мной. Он как будто спрятался в свой панцирь.

– Генри, я знаю тебя достаточно, поэтому не буду прикидываться дурачком. Если ты мне не скажешь о реальной причине твоей просьбы, то я тебе не помогу.

Этого стоило ожидать, но я надеялся, что смогу солгать так, как этого требует ситуация. Ведь и я слишком хорошо его знаю – Алан Ричардсон всегда был на шаг впереди Генри Колдвэла. Мне доставалось серебро, роль второй скрипки, утешительные аплодисменты. Он придумывал, а я помогал выполнять. И сейчас он меня прочитал.

– Я не могу…

– Значит, ты все-таки вляпался. – Не отрывает от меня пытливых черных глаз, пылающих любопытством. – Либо ты рассказываешь, что заставило тебя соврать мне, либо я прямо сейчас ухожу.

И я рассказываю. Шепотом, постоянно оглядываясь по сторонам, замолкая, когда мимо кто-то проходит. Все, что мне удалось узнать на данный момент, – обо всем теперь знает Алан. Говорю и говорю, не останавливаясь, и мне становится легче. Как же тяжело должно быть моей маленькой Лин, изолированной от всего мира.

После окончания моей исповеди взгляд Алана сосредоточился на какой-то точке вне этого помещения. Он думает, взвешивает все за и против, как мне кажется, ищет способы помочь мне.

– Зря я попросил тебя все рассказать. – Он не отводит глаз от своих мыслей. – Одной проблемой стало бы меньше в моей жизни.

– Если есть шанс…

– Я тебя не понимаю, Генри! – гневно повышает тон, ни о какой дружбе не может быть и речи, все в прошлом. – Хочу понять, но не могу! Я мечтаю о счастливой семье много лет! А ты готов отказаться от всех возможностей!

– Я тоже хочу счастливую семью…

– О, нет, Генри! – Молнии непонятной для меня агрессии разлетаются во все стороны. – Ты, мистер Колдвэл, хочешь приключений на жопу! Хочешь быть героем для своей подруги! Для всего мира! Счастье у тебя под носом, мой друг. И я не собираюсь тебе помогать его просрать.

Растерянно молчу. За все время, сколько мы знакомы, таким вижу его впервые. Мы прошли через множество ситуаций: были и драки, и ссоры, но такого негатива никак от него не ожидал.

– Счастье в возможности двигаться вперед. – Он успокаивается. – И быть с тем, кого любишь. Меня система лишила такой возможности. Просто потому что однополые связи политика CHILDFREE расценивает как болезнь. И не делает скидок. Либо переступаешь через себя, либо в спецгород стариков. Выбор без выбора…

Каждое его слово пропитано злобой, обидой, усталостью, тихой ненавистью и болью. На моих глазах Алан Ричардсон стареет. Его смуглая кожа бледнеет, глаза проваливаются и выцветают. Ему, как и всем нам, нужно выговориться.