–  Твое дитя.

Подплеснуло невысоко, предупредительно, Иллэ почему-то держала внутри меня довольно высокий барьер, ей я многое могла терпеливо объяснить:

–  Нет. Я нашла его на станции, понимаете? Завтра отнесу в город, в больницу, в роддом, или что там у вас есть… Отс покажет дорогу, надеюсь.

Старуха не ответила, даже мимически никак не отреагировала. Опять ворвалась Таша, на этот раз с исходящим паром чайником наперевес. Иллэ взяла чайник из ее рук, обдала бутылочку кипятком, повернулась в профиль и, прищурив видимый глаз, принялась тонкой струйкой переливать молоко из кастрюльки, точно на треть, затем снова взялась за чайник… Я сморгнула, будто вырываясь из-под гипноза. Мне оно совершенно не нужно.

–  Таша.

–  Что?
– Девчонка нависала над столиком, чуть не ныряя в младенческую люльку; даже не обернулась.

–  Куда ты сейчас ходила?

–  За чайником.

–  Нет.
– Я уже еле сдерживалась, чтобы не встряхнуть ее за плечи.
– Там, в лесу. Я пошла на станцию, а ты?..

–  А мне не надо было на станцию.

–  Тарья!!!

Голос прыгнул и зазвенел на опасной предельной ноте, Таша выпрямилась, Иллэ дернула головой, мотнулись седые косы, упали на стол мимо бутылочки несколько капель молока. А потом, чуть позже, после краткого, но выразительного стоп-кадра, тихонько вякнул разбуженный младенец.

Приоткрыл черные глаза. И сразу же зажмурился, как если бы увидел вокруг нечто ужасное и неправильное, покраснел, широко разинул беззубый рот с коротким дрожащим язычком - и заорал во всю глотку. Пронзительно. Невыносимо.

Я крутанулась на месте в ужасе и бессилии, едва не зажимая уши:

–  Дайте бутылочку!!!

Старуха и девчонка смотрели одинаково равнодушно. Может быть, Иллэ немного бесстрастнее, если тут возможны градации:

–  Горячая еще.

Ребенок вопил. На грани ультразвука и боли в барабанных перепонках. И некуда было деться от его крика, и закружились с ускорением огни в печи, и забурлило, и завертело водоворотом, и захлестнуло, и почти уже пробило…

–  А может, он мокрый?
– предположила Таша.
– Вы распеленайте, посмотрите.

Перед глазами расходилась мгла. Я по-прежнему стояла на месте, ничего я не сокрушила и никого не убила, в тесной комнатке все так же висел полумрак, младенец в люльке надрывался от крика. В самом деле, наверное, надо распеленать, черт, я же понятия не имею. Оглянулась на старуху, увидела темное лицо-маску с беспощадно стиснутыми ниточками губ: твое дитя, как же. Ладно, разберемся как-нибудь потом, лишь бы поскорее перестал орать.

Матерчатый верх корытца держался на кнопочках, с ними я справилась быстро, сложнее оказались завязочки на одеяльце, замаскированные в оборках, будто нарочно спрятанные концы. Дальше пошло легче. Еще одно тонкое одеяльце, пеленка, снова пеленка, а там уже и крохотные, действительно мокрые насквозь рубашечка с зашитыми рукавами и мягкие штанишки. Интересно, во что его переодевать; а впрочем, в этом доме наверняка найдется и полный комплект детского приданого, тщательно отстиранного от мочи нескольких поколений, начиная, пожалуй, даже и не с младенца по имени Иллэ…

И вдруг стало тихо.

Голенький ребенок молча лежал в разворошенной груде пеленок и одеял, сверкая в полумраке нечеловеческой, драгоценной прозрачностью, словно друза горного хрусталя в половинке расколотого камня. Смешно сжимал кулачки и разводил в стороны согнутые ножки.

Девочка.

Горный хрусталь - бесцветная прозрачная разновидность кварца, двуокись кремния, всего-то. Лед, замерзший настолько, что больше не тает: по-древнегречески “кристаллос”, когда-то не имело особого значения, кристалл или хрусталь. Он и растет чаще всего кристаллами-многогранниками, похожими на заточенные карандаши с семи- или шестигранной пирамидкой на верхушке и тонкой поперечной штриховкой по граням. А если несколько таких кристаллов срастаются вместе, это друза. Такое красивое, звенящее, хрустальное слово… по-нашему “щетка”, если хочешь знать.

Горный хрусталь часто заполняет полости в породе, так называемые жеоды. В замкнутой каменной пустоте, в пузыре застывшей лавы, в известняковой или сланцевой каверне вырастает на халцедоновой подложке друза. Иногда в кварцевых жилах попадаются целые “хрустальные погреба”, это очень красиво - летим, покажу.

Они все у меня открыты, все извлечены наружу, все сверкают под луной и солнцем, прекрасные и драгоценные. Красота свободна, обман разоблачен, разочарований больше не будет. Ну да, не мог же ты промолчать и не поддеть, и ты, разумеется, прав: не будет и тайны, и острой радости внезапной находки… но, знаешь, я не могу больше. Я всю жизнь раскалывала опоясанные камни - и ошибалась гораздо чаще, чем находила. Пускай хотя бы здесь будет вот так. Нет, ты посмотри, ты оглядись по сторонам: красиво же!..

Ведь правда красиво?

Ночью она несколько раз принималась вякать, и приходилось вставать, выуживать из-под треногой печки завернутую в свитер бутылочку и совать пососать. Первые раза два в этом даже было нечто щекотное, тонизирующее, как и в любом действии, зашкаливающем за гранью абсурда. Все равно что выйти на улицу и приставать к прохожим с просьбой разъяснить сущность философии Канта или, скажем, играть в шахматы на движущемся эскалаторе - когда-то в институте мы самозабвенно развлекались подобными штуками. Затем просыпаться стало мутно, будто выплывать из глубины стоячего пруда. А потом в какой-то момент оказалось, что сон - это непобедимо. И я просто перестала ее слышать.