–  Доброе утро, Таша. Есть одно дело. Помнишь, я давала тебе яшмовый кулон, ну, такое черное украшение на шею…

Сверкнула исподлобья:

–  Подарки - не отдарки.

–  Я не прошу, чтобы ты отдала назад, - черт, а о чем я тогда прошу?!
– Просто дай посмотреть, мне нужно.

Таша неприязненно разглядывала носки моих ботинок. Возможно, еще подол одежды и мокрую фанерку в руке. Не поднимала глаз и, похоже, прикидывала, как бы поубедительнее мне соврать.

–  Оно потерялось.

–  Это ценная вещь… - Подпустить в голос угрозу, именно угрозу, а не истерику.
– Найди.

–  Хорошо, я попробую. Поищу.

Хотела закрыть дверь, но я шагнула вперед, вклинилась, затормозила створку:

–  Еще одно, Таша. Я собираюсь сходить на станцию. Можешь показать дорогу? Направление хотя бы?

Ждала, что она снова скривится, продемонстрирует неудовольствие, откажется или хотя бы попросит повременить. Ничего подобного: вскинула терновые глаза, улыбнулась, как если б услышала наконец что-то внятное и правильное. Потянула тут же, со стены у косяка, долгополую, как у меня, валяную одежду, сунула руки в рукава, а ноги в заляпанные вчерашней грязью шнурованные ботинки:

–  Пошли.

–  Спасибо. Я только занесу в комнату… одну вещь.

–  Картинку? Ага, давайте.

…Пруд, слегка подмерзший у краев, неподвижный в белой окантовке, отражал белесое небо и уже не казался ониксовым - так, пятно мокрого асфальта. Странно вообще-то, что мы вышли к пруду, я была уверена: станция в противоположной стороне, забрела бы черт-те куда. И тропинка явственно белела, уходя в кустарник, несколько дней назад казавшийся непроходимым. Таша топала уверенно и резво, разметая снег подолом великоватой на нее… кстати:

–  Как называется такая одежда?

–  Валяница? Так и называется: валяница. А если с кистями, как у вас, то можно еще гардус.

–  Никогда раньше не видела. Не знаешь, где такое носят?

–  Как где? У нас.
– Задумалась, наморщила носик.
– Но Каменки не носили. Ходили по-городскому всю зиму, мерзли.

–  Ну, по-городскому тоже можно тепло одеться.

Девчонка хмыкнула недоверчиво и саркастически. Тропинка была совсем тоненькая, и я пропустила Ташу вперед, чтобы не ступать в глубокий снег: и нападало же за одну ночь! Надо что-то думать с обувью, холодно, а левый ботинок уже явно протек насквозь. Какие-нибудь валенки к валянице, чтобы не нарушать стиль; хотя его тут нарушает каждый кому не лень. Ташины тракторные вездеходы оставляли рубчатые следы с косыми переломанными палочками спрессованного снега. У кого-то были точно такие же следы, стоп, у Яра, только, понятно, несколькими номерами больше. С ним здорово получалось гулять, он хорошо держал ритм и ловил волну, с ним можно было болтать обо всем - что я и делала. Он много чего обо мне знал. И ведь именно он, мне потом рассказали, организовал тогда всю ту грандиозную, международного уровня кампанию нашего спасения - вместе с Михайлем.

Яр, с которым мы разошлись десять лет назад. И больше не увиделись ни в аэропорту, ни на похоронах, ни на одном из судов, ни когда-либо позже. Но позвонил же он насчет Юли, позвонил доброжелательно и спокойно, без каких-либо вступлений и расспросов. А мало ли. Никто не имеет точного представления о том, какое место он занимает в чужой жизни. Вдруг Яр все эти годы и вправду не выпускал меня из виду, из своего значимого пространства? И наконец поймал момент, чтобы вмешаться, почему бы и не таким вот причудливым образом: разве я когда-нибудь представляла точно, на что он способен? Яр, он какой-то гранью всегда оставался закрытым, чужим, непонятным, иностранцем - так было легче всего себе объяснить. А сам знал обо мне почти все. Даже про сад камней.

–  Теперь туда, - сказала Таша; остановилась она так внезапно, что я коснулась подола ее валяницы.
– Видите следы? Это Отс, он ходил на станцию с утра. Не заблудитесь.

–  Ты не пойдешь?

Она пожала плечами: мол, если очень надо, могу и пойти, но зачем? Переступила на месте, пропечатывая друг на друга рубчатые следы. Тропинка уходила дальше, интересно вообще-то, куда она ведет, эта основная магистраль, от которой ответвлялась цепочка следов, крупных, размашистых, отстоящих далеко друг от друга. Хорошо, Ташу можно отпустить.

–  Спасибо. Тут недалеко осталось?

–  Я не знаю. Туда Отс ходит.

И, не дожидаясь моего удивления - странно, по идее-то она должна была давным-давно излазить весь здешний лес, - зашагала по тропинке. Не назад, не домой. Дальше.

А я пошла по следам Отса. Если это и вправду его следы.

Попадать след в след, естественно, не получалось, ноги тут же провалились по щиколотку, ботинки набрали холода и влаги. Лес обступил вокруг, уже совершенно зимний, без скидок на эфемерность первого снега, кружевной, торжественный. Большинство деревьев и кустарников стояли голые, расчерчивая серое небо и прозрачный воздух черно-белыми графическими ветками, лишь изредка встречались дубы, не сбросившие серо-коричневых листьев, присыпанных снежными шапочками, а раз попалась калина, рябина, не знаю - преувеличенно яркие кисти ягод под снегом, я непременно заставила бы снять, даже если б не знала пока зачем. Сквозь снег под ногами пробивалась кое-где жухлая трава - изломанными зигзагами или торчащими вверх игольчатыми копьями, а следы Отса… да не было там уже никаких следов.

Остановилась, осмотрелась по сторонам. Следов не было нигде: снежное покрывало, немножко уже ноздреватое, слегка присыпанное листьями и хвоинками, черт, и как это я сумела свернуть с такой четкой, однозначной путеводной цепочки, теперь возвращаться, что ли, по своим же следам, разыскивая момент расхождения, начальной погрешности? Прямо перед глазами, мимолетно опушив холодом лицо, упал с ветки пласт снега, и я запрокинула голову: ни белки, ни птицы - ничего. Пустынный чужой лес, и нет здесь никакой станции, девчонка Тарья нарочно завела меня в другую сторону, в глушь… ладно. Вернуться в поселение по собственным следам и тропинке я уж точно сумею.