Пошла вперед, взрыхляя снег подолом, петляя между деревьями. Вот Яр, например, он всегда находил дорогу в лесу, а у меня чувство направления всю жизнь было атрофировано напрочь, я могла и по городу накручивать круги и восьмерки широкими чеканными шагами, уверенная, будто двигаюсь куда надо. Сейчас я по крайней мере отдаю себе отчет - что не так мало. И еще за меня снег, он хотя бы даст знать, если зачерчу полный круг.

И вдруг снег вспыхнул. Внезапным ослеплением, ударом по глазам - выглянуло солнце, отразившись в каждой снежинке, будто в гранях друзы горного хрусталя, извлеченной на свет. И сразу же лес зазвучал: под лучами солнца все начало таять, с веток дробно падали комочки снега, на лету превращаясь в капли, решетя белый покров внизу. Я притормозила: ну, допустим, в один момент не растает, но все-таки, скоро моих следов будет совсем не разглядеть, так, может быть, уже - поворачивать, сдаваться, уходить?

Стоп. Еще один звук. Издалека - но на момент, когда он четко вычленился из капельного перестука, уже довольно близкий, нарастающий. Поезд.

Бросилась туда: быстрее, пока не прошел, выйти к рельсам, а там уже нетрудно будет отыскать станцию. Поезд приближался, его звуки, усиливаясь, разнообразились - шумы, вздохи, посвистывания на фоне метрономного стука колес, - а я бежала, проваливаясь в снег, пока не напоролась на сплошной кустарник, колючий, цепкий, непроходимый. Остановилась, переводя дыхание: черт, до чего же неудобно бегать по мокрому снегу, да еще в этом, как его, тяжеленном, с кистями… гардусе?

Поезд простучал мимо, совсем рядом, промелькнули над заснеженными кустами верхушки вагонов. Не сбавляя скорости, сегодня не почтовый день, и, наверное, некому там, в вагоне, вводить в шок проводника или срывать стоп-кран. Вот и замечательно. Ищем выход к насыпи, затем вычисляем, в какой стороне станция: по идее, ее должно быть видно, если колея не заворачивает. И присмотрим себе укромное местечко, откуда будет удобно встретить его в следующий раз, наш загадочный почтовый поезд.

Колючие кусты вдоль колеи (я надеялась, что вдоль) все никак не заканчивались, топорщились острые ветки, густые, без просвета, уже не заснеженные, а усеянные сверкающими каплями, похожими на почки. Деревьев тут не было, на землю отвесно падали прямые лучи, под ногами расползалось, скользило, проступала из-под снежной каши трава, спутанная, как волосы. Подол намок и отяжелел еще больше, в гардусе стало жарко, я распахнула его, вытянула руки из рукавов, оставив наброшенным на плечи.

И увидела станцию.

Те самые перфорированные насквозь стены, неровный кусок шифера, в волнистых бороздах которого дотаивал снег. Из-за карниза торчал влево на ржавом болте жестяной задник “пятерки”, щеточка тонких сосулек на нем исходила капелью. В ту сторону, откуда я подошла, станция отбрасывала тень, и снег тут еще лежал, ноздреватый, но нетронутый, без намека на тропинку или даже цепочку чьих-то следов.

А потом я услышала новый звук, живой и требовательный, трогательный и слабый, заходящийся снова и снова на коду, больше всего похожий, наверное, на младенческий плач. Оттуда, из-за полуразрушенной стены станции Поддубовая-5.

Обошла вокруг.

Ярко-синее клетчатое корытце с длинными матерчатыми ручками стояло геометрически посередине прямоугольника сухой земли под крышей. Из отверстия, прикрытого полукруглым козырьком, выбивались оборки и кружева, ярко-белые, гораздо белее подтаявшего снега, на котором я все-таки поскользнулась в последний момент, подходя ближе.

Нагнулась, присела на корточки.

Он уже не плакал. Смотрел в упор большущими, круглыми, беспросветно-черными глазищами.

Уходящий год в отечественном кинематографе, к сожалению, не был отмечен яркими дебютами. О кризисе отрасли сейчас говорят все. Молодое поколение, которое сегодня приходит в кино, поиску новых путей и стремлению сказать свое слово в искусстве предпочитает постмодернистскую вторичность и цитатность, формальными экзерсисами (впрочем, тоже лишенными особой оригинальности) пытается подменить пустоту содержания, и это, увы, становится нормой.

“Прощание” - первая картина, которую я посмотрел на фестивале, и, по-хорошему, ею можно было бы и ограничиться: уже по этому фильму общий тренд улавливается отчетливо и ясно. Дебютная работа молодой женщины-режиссера, чью фамилию я не ставил себе целью запомнить, хотя, если не ошибаюсь, она мелькала прежде на студенческих фестивалях короткометражек. В общем, не худшая, достаточно крепенькая, мастеровитая работа. Смотреть это кино вполне можно, однако с тем же результатом можно и не смотреть.

Не буду чрезмерно фиксироваться на том, что автору следовало бы для начала определиться, в каком формате она собирается работать: “сгоняем всей группой оторваться на море” или “снимаем шедевр”, - совместить белое с кислым на практике никому не удается, простокваша получается.

Но внежанровая аморфность - не главная беда картины, повторюсь, достаточно крепкой на вид, если не вдаваться в глубину и в детали. Гораздо хуже то, что история, рассказанная в “Прощании”, не имеет ни малейшего отношения к жизни, надумана от первого до последнего кадра.

Остается пожелать дебютантке счастья и гармонии в личной жизни, а нашему кинематографу… Тут я даже затрудняюсь, что ему пока еще имеет смысл пожелать. Пожалуй, твердой мужской руки, взгляда - ну, и всего остального.

Из фестивальной тетради, журнал “Кино и другие”.

–  …Молока. Или я не знаю. Никогда не имела дела с детьми.

Иллэ смотрела бесстрастно. Как будто не было ничего удивительного в том, что вот я вернулась из леса далеко за полдень, пропотевшая и продрогшая, растрепанная, никакая, чуть не до пояса перемазанная грязью, от которой слиплись в сосульки кисти гардуса, с промокшими насквозь ногами - и с младенцем в матерчатом корытце, висящем на лямках наискось через плечо, как почтальонская сумка.