Повернулась направо и увидела поезд. Сразу картинкой, без вибрации и звука - плоский зеленый квадратик с дымком. Раньше времени, но это уже не столь важно. Внимание.

Присев на корточки, опоясалась крест-накрест ремнями и выпрямилась во весь рост. Поезд подходил к станции, распространяя все положенные шумы, стуки и посвистывания, на какой-то момент мне показалось, что он опять не остановится, простучит мимо; вроде бы нет, замедлял ход, тянулся мимо станции длинными вагонами, занавесками с железнодорожной каймой, мертвой зыбью в пластиковых бутылках, неряшливыми натюрмортами дорожной еды, а кое-где и любопытными физиономиями с приплюснутыми носами, чаще детскими, черт, в этом поезде и так слишком много детей, да остановится он когда-нибудь?!

Мимо проплыла проводница, лицо и белый воротник блузки в темном проеме. Я шагнула вперед: не хватало еще, чтобы пришлось догонять по насыпи, - следом тянулся еще один вагон, точно такой же проем, точно такая же проводница, - и внезапно последний выхлоп, стук, щелк, стоп.

Прямо напротив меня. Даже не пришлось подходить ближе.

–  Станция Поддубовая-5, - то ли спросила, то ли прочитала милая девушка, спустилась на две ступеньки, обозначившись изящным силуэтом с отблесками солнца на синей форме.
– Вы почту ждете, да? Это, наверное, вам, возьмите.

Обернулась в темноту проема и - раньше, чем я успела сморгнуть, сообразить, отреагировать, отказаться, оттеснить ее с дороги, шагнуть в вагон!
– протянула здоровенный, с коробку от телевизора, увесистый ящик.

Он опустился мне точно в протянутые на рефлексе руки, связав их не хуже наручников, перекрыл габаритами горизонт, да попросту заклинил меня, на какое-то краткое время превратил в неподвижную подставку, деталь интерьера станции… а потом вдруг оказалось, что уже все.

Поезд, разгоняясь, стучал дальше, мелькали детские лица, окна, потом уже только вагоны, сокращаясь, быстрее, быстрее, и хвост зеленой гусеницы изогнулся на вроде бы прямых рельсах. Помнится, совсем недавно мне казалось, будто абсурд зашкалил до высшей точки; с ума сойти, насколько наивно я судила о возможностях абсурда.

Поставила ящик на землю. Картонный, перпендикулярно залепленный скотчем, из-под которого просвечивало, естественно, мое имя. Хорошо, посмотрим, что там, какой смысл откладывать, в конце концов? Рванула за скотч, сдирая верхний слой картона, от резкого движения закачалось корытце на боку, и маленькая девочка на секунду приоткрыла черные глаза.

И снова заснула, посапывая, пока я сначала изумленно, а затем педантично и не без любопытства по очереди извлекала на свет и придирчиво разглядывала отдельные предметы, в общем-то, уместного и даже нужного содержимого.

Проходите, проходите, Юленька. Разумеется, я прекрасно вас помню, хоть мы и почти не общались тогда, к моему большому сожалению. Мне было приятно, когда вы позвонили, я очень рад вас видеть и быть вам полезным. Это замечательная идея - написать о Марине. Располагайтесь, присаживайтесь, будьте как дома. Знаете, вы ничуть не изменились, такая же юная, очаровательная… В наше время молоденькие прелестные создания берутся за настолько серьезные дела, что даже удивительно. Неужели сами собираетесь писать? Целую книжку?

Марина мне была как дочь, скажу без преувеличения. Я же взялся ее раскручивать практически с нуля, ее никто тогда не знал. Случайно увидел на институтской ретроспективе ее дебютную картину, “Прощание”, и заинтересовался: почти десять лет прошло, и где этот режиссер, что она сняла еще? Начал наводить справки, и оказалось, все очень грустно. Дебют ее, который произвел на меня сильное впечатление, в свое время прошел практически незамеченным: один фестивальный показ, пара прохладных рецензий, ну, и на региональном канале пустили как-то в два часа ночи. Потом были какие-то заказы для телевидения, а затем этот жуткий скандал с документальным фильмом о войне, после которого она долго не могла прийти в себя; с вашего разрешения, я не буду на нем останавливаться, тем более что мы тогда еще не были знакомы.

Нашей первой совместной картиной стал “Блик”. Как вы знаете, Марина сама продюсировала большинство своих фильмов, и “Блик” тоже, но именно тогда я познакомился с ней и предложил свою неофициальную помощь. Признаюсь вам по секрету, Юленька, с моей стороны то была форменная авантюра. Я по натуре все же осторожный человек и обычно работаю на проектах с минимальным риском. Но у меня всегда было чутье. Я увидел ее, прочел сценарий, отсмотрел рабочий материал и понял: это может прозвучать. А когда много лет занимаешься, в общем-то, достаточно проходными вещами, постепенно накапливается желание, чтобы с твоей подачи прозвучало что-нибудь настоящее.

Я вложил в нее весь свой опыт, наработки, связи. Мы возили “Блик” в Париж, он участвовал в конкурсной программе, вы не представляете, каких усилий мне это стоило! Марина не ценила, нет. Ей всегда казалось, будто все удавшееся само собой разумеется, а вот неудачи ее заставали врасплох, она не подавала виду, но переживала гораздо больше, чем следовало бы. Ну не мог же я, в конце концов, прямо сразу организовать ей главный фестивальный приз! В нашем деле новый проект, новое имя надо продвигать медленно, поэтапно, вводить в истеблишмент, я бы сказал. Но Марине хотелось сразу.