Ни один из прыжков по качеству выезда не получился безупречным, но в общем контексте происходящего (Плющенко едва справлялся не только с прыжками, но и с вращениями) достижением становилось уже то, что фигурист устоял. В итоге Евгений получил по две оценки 5,4 и 5,5, четыре – 5,6, пять – 5,7 и одну 5,8. Зато за артистизм исполнения, которым в программе с таким количеством срывов не пахло по определению, арбитры насыпали от души. Четыре оценки 5,8 и три – 5,9 не лезли ни в какие ворота.

Когда прошел первый шок от поражения фаворита, оставалось назвать вещи своими именами: Плющенко и Мишин пришли к тому, к чему упорно (хотя, скорее всего, вовсе не отдавали себе в этом отчета) направлялись с самого начала сезона. С постоянными упоминаниями о серьезности травмы колена весьма плохо увязывалась непрерывная череда всевозможных показательных выступлений, напоминавшая порой – на что обратили внимание многие – банальный гастрольный «чес» театральных артистов.

Судя по тому, что в Будапешт фигурист прилетел с очередного шоу из Швейцарии, чемпионат Европы ни в коей мере не рассматривался им как сколь-нибудь серьезный турнир. Не случись блистательного выступления Жубера, заставившего Плющенко занервничать всерьез, возможно, все сложилось бы иначе. Но оно случилось. И тут же поползли слухи: «Плющенко не держит удар».

На самом деле поражение пошло на пользу. Спустя полтора месяца Евгений выглядел совершенно иначе: злым и собранным. Он без труда выиграл мировое первенство, через год вернул себе европейскую корону, став чемпионом континента в четвертый раз, но в марте на чемпионате мира в Москве ему был уготован очередной и весьма тяжелый удар: перед самым началом соревнований у спортсмена обострилась травма паха.

В серьезность травмы поначалу не поверил никто. Пресс-центр любых крупных соревнований, под завязку набитый журналистами со всего мира, – хороший индикатор симпатий и антипатий. В курилках и пресс-баре без конца пережевывались все вехи звездной карьеры российского фигуриста: нервные срывы в Солт-Лейке и Будапеште, не бог весть какие качественные выступления на более мелких турнирах. В целом же разговоры сводились к тому, что чемпион мира попросту испугался конкуренции. На этот раз – со швейцарцем Стефаном Ламбьелем, потрясающе чисто (в отличие от Плющенко) откатавшим свою программу в квалификации.

Однако предположение, что слух о травме создан искусственно, наотрез отмел коллега Мишина, украинский тренер Валентин Николаев.

– Если у фигуриста проблемы с пахом, это сразу видно, – сказал он. – Женя был сверхосторожен во вращениях, в прыжках. Все «открытые» положения явно давались ему большими усилиями. Не знаю деталей травмы, но могу предположить, что Плющенко беспокоит левая сторона паха. При правосторонней травме он не смог бы прыгать аксель – это нестерпимо больно. Травма левой стороны создает колоссальные проблемы с другим прыжком – тулупом. Собственно, поэтому, как я понимаю, спортсмен был вынужден отказаться от четверного – заменить его лутцем. И все равно было видно, что Жене крайне некомфортно кататься. Но винить его нельзя – он сделал все что мог…

Сразу после чемпионата, с которого Плющенко был все-таки вынужден сняться, фигуриста прооперировали в Германии. Травма оказалась двусторонней.

Спустя несколько недель, когда фигуристу уже было разрешено потихонечку нагружать ногу тренировками, все бульварные газеты запестрели сенсацией: Плющенко женится!

Скоропалительность решения не брался объяснить никто. Даже Мишин. В один из моих приездов в Питер, когда мы разговорились «за жизнь», он лишь вздохнул:

– Cчитаю, что в любом событии нужно уметь прежде всего находить положительные стороны. Женя – такой человек, которому необходимо, чтобы рядом постоянно был кто-то близкий. Эту роль на протяжении его жизни играли разные люди. Его мама, я, кто-то из других тренеров, друзья… Правильным был поступок или нет, покажет жизнь. Причем очень скоро…

Я постоянно задавала себе вопрос: почему фигурист, который после ухода Ягудина остался практически единоличным королем в мужском одиночном катании, а главное – все его окружение, вполне способное обеспечить Евгению если не блестящую, то по крайней мере достойную прессу, вызывают порой такое раздражение у тех, кто эту прессу создает? С одной стороны, все было понятно. Журналисты всегда жаждут интриги. Если спортсмен постоянно побеждает, интрига может заключаться лишь в одном: чтобы он проиграл. Или выиграл, но так, чтобы о победе можно было слагать оды. Но таких побед не случалось. А главное, налицо был постоянный недостаток информации из первых рук. Общаться с прессой до соревнований и сам Плющенко, и его тренер по-прежнему отказывались наотрез, ссылаясь на сложившиеся приметы, да и после выступлений поговорить толком не получалось. На пресс-конференциях после международных турниров Евгений старался общаться с журналистами на английском языке, но по этому поводу одна из моих англоговорящих коллег как-то заметила:

– Лучше бы он говорил по-русски. Тогда, по крайней мере, можно было бы попросить о помощи переводчика. А так, получается, все вынуждены довольствоваться не истинными мыслями чемпиона, а дежурным и весьма ограниченным набором знакомых фигуристу английских слов.

Публикации о Плющенко в российской прессе продолжали появляться довольно часто, но большинство из них имели ярко выраженную бульварную направленность. Вряд ли спортсмен и тренер стремились к этому сознательно. Скорее просто не до конца понимали, каким образом избежать ошибок. На одном из турниров Мишин сетовал:

– Договорился с журналистами, пригласил их к себе на дачу, стол накрыл, организовал баню. А открыл газету – и обомлел: во всю страницу моя фотография в трусах и буденовке. Пингвин какой-то…

В пресс-центре тогда хихикали долго: «А что он хотел увидеть, если уж потащил в баню корреспондента с фотоаппаратом?»

Уже на Олимпийских играх в Турине мне вдруг позвонили из одного из московских журналов.

– Вы не могли бы прислать нам статью о Плющенко?

Материал был сделан и отправлен. На следующий день телефон зазвонил снова.