— Очень сложный вопрос. Боюсь, так просто мне не разобраться.

Бросив быстрый взгляд на его застывшее лицо, он зачерпнула полную пригоршню воды и плеснула в него.

— Я никогда не сожалею о содеянном! — произнесла она низким голосом, копируя интонации Снайпера и его собственные слова, — потому что думаю, перед тем как что-то сделать.

Вытерев лицо, Снайпер усмехнулся.

— Ты плакала. Было очень больно?

— Нет, — беспечно отозвалась девушка, — словить резиновую пулю в разы больнее. Знаешь, с тех пор как ты начал обучать меня обращаться с оружием, я тоже много раз мечтала тебя застрелить. Представляю, как, должно быть, я всё это время злила тебя.

— Ты меня не злила, — отозвался он, аккуратно проводя рукой по синяку на её груди — Мне жаль, что я сделал тебе больно, ты должна была запомнить урок. А это был самый действенный способ.

Ася задумалась. А с чего вдруг она вообще решила, что Данила стрелял в её отца? Потому что увидела, как хладнокровно он направляет в неё оружие? Этот страшный пустой взгляд? Боже, как глупо! В этом жестоком мире мужчин она казалась себе маленькой неразумной пешкой, которую то двигают с одного поля на другое, а то и вовсе подставляют под удар и без сожаления сбрасывают с доски.

Она снова перевела взгляд на Данилу. Он молчал, но взгляд его красноречиво прожигал насквозь. Она не могла понять, что он означает, и от этого ей становилось не по себе. Её бросало в жар, а щёки горели.

Здесь дело было в его опыте и её юности, в её эмоциональности и его умении держать эмоции под контролем. Это было непривычно для Аси: никто и никогда не привлекал её так сильно, чтобы вот так реагировать. Даже пубертатный период прошёл спокойно и мягко — в этом смысле, по крайней мере. Может, всё дело в том, что никто, кроме Тохи, не оказывал ей знаков внимания? О да! Особенно Бестужев: его вниманием она не была обделена!

Снайпер погрузил руку в воду и прикоснулся к её груди, вершинка которой тут же затвердела. И это тоже смущало — вот так откровенно понимать, что ей нравятся его прикосновения. А он? Чувствует ли он что-то подобное? Он мужчина, у них наверняка всё не так. Она всегда стеснялась говорить на такие темы. Да и с кем говорить то? Бабушка умерла, когда ей исполнилось двенадцать, подруг, кроме Алиски, у неё не было, а если бы и были — то делиться с ними ей было бы нечем, а слушать их откровения даже желания бы не возникло.

«Но как же Тоха?!» — предательски поинтересовался внутренний голос. О нём ведь она почему-то даже не вспомнила.

Между тем рука Снайпера опустилась ниже, и Ася машинально свела бёдра. Она вклинилась между ними, а жаркие губы зашептали:

— Ты теперь моя. Не сопротивляйся.

Он брал её всю ночь напролёт, пока она обессилено не уснула на его груди. Потускневшая луна спряталась за верхушками вековых елей, счастье догорало, подергиваясь пеплом неизбежности. Ночной сумрак стал прозрачным, горизонт окрасился кровью и в полыхающем небе забрезжил рассвет.

С Тохой мы дружим с девятого класса, точнее, это я была в девятом классе частной гимназии, когда историк выставил меня за двери и поднял вопрос о моём отчислении.

Глубоко убеждённый в том, что «Россия для русских, Москва для москвичей», учитель истории хоть и не заявлял об этом во всеуслышание, но и не упускал возможности направить неокрепшие умы своих учеников в «нужное» русло. В тот памятный день он от отношений России со странами постсоветского пространства плавно перешёл к теме заполонения Москвы выходцами из Таджикистана, Дагестана и иже с ними. А следом посетовал на их выдворение за госсчёт без какого-либо наказания для вышеупомянутых «понаехавших».

То ли радикально-лицемерный настрой любезного Петра Ильича, то ли моё обострённое чувство справедливости заставило меня поднять руку и невинно поинтересоваться, какое наказание тот имеет в виду:

– Расстрел? Газовая камера?

– Пылёва, - глядя на меня, чётко и практически по слогам произнёс учитель, - мы живём в

демократической стране и то, о чём ты говоришь, нереально.

– К сожалению? – снова переспросила я.

Ну честно, недосказанности в его словах не заметил бы только слепоглухонемой. Пётр Ильич всегда ненавязчиво подводил нас к «нужному» мнению по тому или иному вопросу, оставаясь при этом как бы в стороне.

Мужчина скрипнул зубами, и это было отчётливо слышно в гробовой тишине класса.

Тут бы мне и уняться, но куда там! К девятому классу я уже точно для себя решила, что когда вырасту - стану журналистом. Причём буду писать только правду и не размениваться на ложь, пусть и сенсационную.

– Ну, вы бы поставили десяток таких к стенке? – решила я дать учителю шанс впервые в жизни выразить собственное мнение, так сказать, без прикрас и недомолвок.

– Встань!

– К стенке? – отозвалась я со своего места.