– Я почти уверена, что нет, - отвечает Лис.

Ага. А я почти доволен таким ответом. Эта самая разница в «почти» и держит сейчас мои кишки намотанным на костлявый кулак.

– Хреновый ответ, детка, - кривлю губы. Мне до зуда, до рыка хочется услышать причину, по которой она просит эти пару дней. Я люблю… нет, мне надо все контролировать, я так живу, я так дышу, это моя почва под ногами даже в геенне огненной.

– «Детка», Зарецкий? Серьезно? – Лис на миг возвращается, и я с наслаждением вслушиваюсь в знакомые ленивые и насмешливые нотки, тягучие, как сироп ее любимого рафа.

– Я разговариваю с тобой так, как ты себя ведешь, - пожимаю плечами, нахожу наконец-то силы отлепиться от двери и выйти на улицу. Само собой, там ничего не изменилось, и серому небу насрать на то, что творится под его сводами.

– Признаю, - тут же сдувается Эли, и не понятно, то ли я ощущаю теперь разочарование, то ли облегчение, - дура.

Сырость и ветер пробираются под куртку, путаются в волосах, оседают водяным паром на коже, треплют бумаги, зажатые под мышкой. А я пытаюсь оставить себе хотя бы одну лазейку. Мы с Лис ни о чем не договаривалась, мы с ней не как я с Дашкой, но врать я не буду.

– Пообещай мне, Лис, если что-то случится… какой-то намек, шепот, предчувствие, что угодно, ты звонишь мне. Если за эти гребаные два дня чт…

Она смеется. Хорошо смеется, тихо, тягуче, посылая мурашки по моей коже.

И мне хочется ругаться матом все то время, пока из трубки льется смех Элисте.

– Я обещаю.

Хорошо. Это хорошо.

Воздух с шумом вырывается из легких, я оглядываюсь на дом Куклы. Зависаю на несколько секунд, рассматривая кухонное окно, в котором маячит светлый.

– Можно я набью Ковалевскому лицо? – спрашиваю, скалясь. Вопрос обоснован: мне неплохо бы спустить пар и напряжение последних нескольких минут, а Ковалевский рядом, да еще и пялится.

– Зачем? – звучит удивленное вместо ответа.

– То есть если я дам тебе причину, ты мне разрешишь? Любая подойдет?

– Аарон, - мне кажется, что я вижу, как Лис качает головой, - подойдет только реальная причина. За что ты хочешь набить ему морду и почему спрашиваешь об этом у меня?

– Надо стравить напряжение, я перенервничал. А у тебя… он вроде как твой щенок, собак без разрешения хозяев не дрессируют, - пожимаю плечами, все еще рассматривая силуэт в окне.

– Перенервничал? Ты знаешь, что такое «перенервничать», Аарон? – спрашивает Лис снова насмешливо, полностью игнорируя вторую часть фразы, и я чувствую себя отчего-то дураком.

– Лис, ты за последние несколько минут будто обмазала меня кровью, исполосовала грудную клетку и швырнула акулам.

– У тебя слишком богатая фантазия, Аарон. Оставь светлого в покое, он живет и думает как может.

– Видишь, я как раз и хочу сделать так, чтобы в следующий раз у него получилось лучше, - я вполне искренен в своих желаниях. Было бы действительно неплохо, если бы Ковалевский поумнел, ну или хотя бы приблизился к той черте, которая отделяет придурков от нормальных иных.

Я опускаю голову и отворачиваюсь.

Пора валить отсюда, если Эли ушла, Дашка дома одна. И ей явно не стоит оставаться одной.

– Ты знаешь, что он все еще не перегорел, Эли? – продолжаю, вышагивая по тротуару, почти не замечая, в какую именно сторону двигаюсь. Однохерственно, в общем-то, когда умеешь мерцать.

– Догадываюсь. Но… - она замолкает на миг, а потом снова продолжает, - как ты сам только что сказал, ему нужно перегореть. Не дразни Ковалевского, он быстрее остынет.

– Считаешь? Ты для него как конфетка в витрине закрытого магазина сладостей.

– Может, - звучит безразлично.
– Вот только у него в кармане лежит та, ради которой не надо рисковать: вламываться в магазин, разбираться с хозяином, если поймают, даже платить не надо, - и после паузы, прежде, чем я успеваю отреагировать: - Фу, Зарецкий, какая пошлятина! – хохочет громко.

– Зато правда, - усмехаюсь.

– Правда не может быть пошлой, какой угодно, чаще все-таки болезненной, но не пошлой, Аарон.

– М-м-м, тебя тянет на философию, Эли?

– Меня тянет курить, - фыркает она. – И мне надо идти.

– Ты позвонишь? – не хочу ее отпускать, трубку класть не хочу, ушедшее было мерзкое чувство снова вернулось куда-то на задворки, просочилось под корку.

– Не знаю, - отвечает Лис честно. – Возможно.

– Уже что-то, да? – спрашиваю едва слышно.

– Да, - соглашается легко и отключается, а я еще какое-то время держу пустой без ее голоса пластик у уха.

Что ж так тащит-то?