Неожиданно — она не сразу сообразила, что происходит, — ее обхватили чьи-то руки. И прижали к чужому телу, успокаивая, гладя по волосам. И знакомый голос все с той же взволнованной хрипотцой прозвучал над ухом:

— Ну что ты, глупая, перестань.

Гвендолин развернулась, вцепившись Айхе в плечи, пряча лицо в ложбинке между его плечом и шеей, содрогаясь всем существом и нисколько не заботясь о том, что щеку царапают острые, холодные края амулета, а перекошенный ворот рубашки пропитывается слезами.

— Не реви. Я обязательно вернусь в деревню и поищу получше, — прошептал Айхе, неверно истолковав причину ее безутешного горя. — Дэнни жив и найдется.

Гвендолин зажмурилась, давясь рыданиями. Айхе стоически дождался, пока она затихнет и обмякнет, хотя от жары, духоты и сырости его бросило в пот. Шмыгая и размазывая влагу по щекам, Гвендолин смущенно отстранилась. Что же она натворила: расквасилась, как сопливое дитя, промочила Айхе рубаху ручьем слез. Ведь не хотела, чтобы он запомнил ее такой: опухшей, всхлипывающей, с мокрым красным носом, да еще эта въедливая вонь от сливных труб! Если на расстоянии запах и мог остаться незамеченным, то уткнувшись лицом ей в макушку, Айхе его наверняка учуял.

— Спасибо, — Гвендолин стыдливо отползла от него.

— Помочь тебе перебраться?

— Я сама.

— Обещаешь больше не плакать?

— Обещаю. Вся уже… досуха выплакалась. Извини за рубашку.

— Ерунда. Ты, главное, не переживай раньше времени. Я понимаю: без меня тебе брата не отыскать, — поэтому очень постараюсь не сыграть в ящик раньше, чем мы его вызволим из крысиной шкуры. Ты ведь мне веришь?

Она кивнула. Неужели он всерьез полагал, будто Дэнни — ее единственная печаль?

— Тогда до завтра. Увидимся вечером, — Айхе улыбнулся. Махнул напоследок рукой, и нырнул за дверь.

Подавив новую вспышку отчаяния, Гвендолин заставила себя переползти через тонкий мостик.

— Договор, — пробормотала она в полубреду. — Нужно обязательно отыскать договор и выяснить условия.

Только сказать-то было легко, а как провернуть подобный фокус под носом у Кагайи?

Совершенно разбитая, Гвендолин вернулась в отведенную ей комнатку. Но заснуть в эту ночь так и не сумела.

Ее желание присутствовать на трибуне во время сражения привело Нанну в полнейшее замешательство. Когда исстрадавшаяся, отекшая и сильно подурневшая Гвендолин наутро, чуть только рассвело, объявилась в кухне, Нанну при взгляде на нее позабыла обо всех делах и осторожно спросила:

— Ты не заболела?

Гвендолин безучастно мотнула головой. Потянулась было к нечесаным волосам: распустить вчерашний узел, — да бессильно уронила руки и уперлась пустым взглядом в погасший очаг.

— Ну-ка рассказывай, — Нанну присела на стул. Подождала, но ответа не последовало. — Все даже хуже, чем я опасалась, да?

— Проводите меня на арену.

— Ты в своем уме? Хочешь увидеть, как его на куски разорвут?

Зря она это сказала. Уже и сама сообразила, что смолола лишнее, но слово — не воробей. Гвендолин побледнела как покойник и перекосилась от тошноты, подкатившей к горлу.

— Прости-прости, ляпнула бездумно. На вот, глотни воды, а то еще грохнешься в обморок, — Нанну зачерпнула из кадки воду и поставила перед девочкой мокрую кружку. Та с отвращением уставилась на капли, стекающие по керамическому боку прямо на стол.

— Кагайя редко дозволяет прислуге глазеть на арену во время сражений. Думаю, она рассуждает так: если допускать до зрелища всех, кого ни попадя, очень скоро желающих испытать судьбу вовсе не останется. Да и поседеешь мигом, а то ещё и заблюешь все вокруг или обделаешься со страху — зачем же господам удовольствие отравлять? Это для нас жертвы Левиафана — люди, а дли них… ну, вроде как петухи, которым кто-то тяпает башки, или барашки, которых режет мясник.

Гвендолин метнулась к помойному тазу.

— Прости-прости, — вновь спохватившись, запричитала Нанну. Схватила полотенце, выплеснула на него воду из кружки, отжала и с виноватой заботой протерла девочке виски, когда та разогнулась.

— Теперь полегче?

— Нет…

— Выпей, не кривись.

Холодная вода действительно приглушила дурноту, но от тоски и безысходности не спасла. Гвендолин чувствовала себя так, словно ее, живую, заранее давят гробовой доской.

— Я пойду к Кагайе, — сказала она. На что угодно была готова, лишь бы оборвать пытку.