Когда она затихла, оборвавшись на полуслове, Айхе убрал руку и неожиданно заправил прядку волос ей за ухо. Нет. Он не презирал ее. В крошечном чулане вдруг стало нечем дышать, и вся кровь в теле Гвендолин, казалось, прилила к щекам.

— Так это правда? — всхлипнула она, схватив его за запястье. — То, о чем все твердят? Ты не смеешь покинуть замок, потому что продал душу?

Еще одна несусветная чушь, но Гвендолин должна, должна была выяснить правду! Пусть лучше он рассмеется ей в лицо, чем она будет мучиться, теряясь в догадках, бродя вокруг да около и стесняясь спросить.

Однако Айхе не рассмеялся. С мрачной серьезностью в голосе он произнес:

— Может, и продал. Я не помню.

— Как это? — оторопела Гвендолин.

— Я не знаю полных условий договора, а если пытаюсь вспомнить, голова начинает раскалываться, — он поморщился и добавил, предупреждая следующий вопрос: — К Кагайе с вопросом о договоре обращаться бессмысленно, сама понимаешь.

— Получается, ты угодил в какую-то безнадежную рабскую кабалу?

— Да надежда-то есть: завершить обучение…

— Только ты никогда его не завершишь, — с твердой уверенностью заключила Гвендолин. — Ведьма не позволит. Будет манипулировать тобой, подряжать на черную работу, заставлять воровать, а потом и… убивать, наверное. Это в том случае, если завтра…

— …меня не растерзает Аргус, — закончил за нее Айхе.

— Ну а если, например, отказаться от поединка? Пойти к колдунье?

Он тяжело вздохнул, качая головой.

— Я не стану унижаться и клянчить о снисхождении. Во-первых, бесполезно, а во-вторых, я себя не на помойке нашел. К тому же, — его голос почти иссяк, — я не в силах сопротивляться ее приказам.

— Но почему именно ты? — в отчаянии воскликнула Гвендолин. — Почему ты должен отвечать за ее гадкие поступки?

— Ну, поступок-то как раз был моим. Это я стащил амулет.

— По ее указке! По условиям договора!

— Ты первая, кого это волнует, — заметил Айхе с нежностью в голосе.

— У меня дурное предчувствие. — Гвендолин ощутила растущий в груди холодный ужас. Сил, чтобы сдерживать его, не осталось, и, отпущенный на волю, он захлестнул ее, сомкнулся над головой, увлекая в пучину черного, беспросветного отчаяния.

— Не хорони меня раньше времени, — попросил Айхе. — Я еще утру нос всей этой божественной шобле на трибунах, и Аргусу в частности.

Обманчиво бодрый и беспечный, он улыбался, легонько, успокаивающе сжимая пальцы Гвендолин, давно соскользнувшие с запястья ему в ладонь. Он словно убеждал ее: не раскисай, я вернусь живым и невредимым. Но в его темных глазах, где-то на самом дне плескался первобытный, животный ужас — страх смерти. И Гвендолин видела его слишком отчетливо, чтобы обманываться, и чувствовала слишком глубоко: в прерывистом дыхании Айхе, в его сведенных судорогой плечах, в резкой складке между бровями. И от безысходной боли едва могла дышать.

— Кстати, у меня нехорошие новости о твоем кузене, — пробормотал Айхе, разрывая зрительный контакт, будто догадываясь о ее горьких мыслях. — Я сегодня вечером был в деревне шша. Дэнни там больше нет.

— Как? — только и смогла вымолвить Гвендолин. — Ты мог ошибиться.

— Не мог. Я всегда отличаю оборотня от человека. Люди в домах были, но все взрослые.

— Куда же он…

— Шша не едят крыс, если ты этого боишься, — обнадежил Айхе. — Понимаю, что утешение слабое, но они сами крысы, и среди них ему было безопаснее находиться.

Гвендолин кивнула, окончательно раздавленная новостью.

— Мне пора возвращаться. — Если она сейчас же не выберется из каморки, то разрыдается прямо тут, повиснув у мальчишки на шее. А это лишнее. Незачем ему слушать ее истерики.

Айхе не стал ни возражать, ни удерживать. Снял чары, погасил огонек и в кромешной тьме проводил Гвендолин до дверцы, ведущей на мостик.

— Не приходи завтра на арену, — на прощание попросил он охрипшим голосом. — Не надо. Как бы там ни было, на поединок лучше не смотреть.

Гвендолин не сумела выжать в ответ ни слова. Молча кивнула, не заботясь о том, что он не может ее видеть. И едва ступила за порог, едва захлопнулась за спиной крошечная дверца, как мир взорвался. Мир одной маленькой, обезумевшей от тоски и ужаса души. Девочка судорожно затряслась всем телом, сползая по стене, притягивая колени к груди, и бесприютно завыла в ладони. Слезы стекали по подбородку, и Гвендолин захлебывалась ими, не в силах остановиться.

О чем она плакала? Об обреченном мальчике с ранеными глазами? О пропавшем брате, чье присутствие ещё недавно с трудом выносила? О матери, оставшейся по другую сторону барьера в какой-то навеки потерянной вселенной? О несправедливости? О ненависти? О бесчеловечности и беспричинной жестокости, о насилии и собственной беззащитности? О любви, обернувшейся горем? Откуда взялась внутри вся эта едкая, раскаленная, выжигающая глаза горечь? Лицо Айхе размытым пятном плавало перед мысленным взором, словно олицетворение всего человеческого в этом уродливом мире. Несмотря на кровное родство с Хозяином Ветров, невзирая на колдовство, пропитавшее его до кончиков ногтей, и удивительную способность превращаться в сказочного дракона, Айхе оставался человеком. Если он погибнет, ведьма восторжествует, а вместе с ней и вся мерзость, вся наводнившая замок злоба, все бесящиеся с жиру и озверевшие от скуки божества и духи, не придумавшие развлечений лучше, чем глазеть на агонию доведенных до отчаяния людей.