— Туды пошли, — определил Ермолай и поправил топор, заткнутый за пояс.

Мы пересекли поляну и почти сейчас же наткнулись на проселочную дорогу. Впереди замаячили редкие огоньки.

— Выселки это, — определил Ермолай. — Тама они барыню держат.

Мы пошли по дороги в направлении огоньков. Вскоре во тьме стали различимы три деревенских, наспех срубленных дома. Ограда покосилась — видимо, хозяйство здешних жильцов не интересовало. Несомненно, это были наши клиенты.

— Ты проверь ту избу, — я кивнул на крайнюю слева, — а я проверю эту, — сказал я, показывая на крайнюю правую.

— Лады, — пробурчал Ермолай и, вытянув из-за пояса топор, исчез в ночной тьме.

Как можно тише, со стороны леса, подкрался я к крайней правой избе и заглянул в мутное окно. За столом сидели несколько мужчин. Двое из них перевязывали раны. Старуха с ухватом копошилась в печи. В этой избе Люськи не было.

Я отошел от окна и скользнул к средней избе. Заметил тень, мелькнувшую за оградой, и выхватил из-за спины метательное копье. Но это оказался Ермолай. Кучер отрицательно покачал головой, давай понять: в левой избе Люськи нет. Следовательно, Люська находится в средней избе — если вообще ее привезли на эти выселки, а не в другое место.

Одновременно с Ермолаем мы заглянули в окно средней избы. Люська была там! Жену уже раздели и, чтобы не дрыгалась, связали, бросив на расстеленную кровать. Сейчас разбойники занимались тем, что разыгрывали ценный трофей в карты.

Игра была в самом разгаре, когда дверь избушки отворилась, и на пороге показались мы с Ермолаем.

— Аста ля виста, бэби, — пропел я, держа в каждой из рук по четыре дротика.

Разбойники окаменели от неожиданности. Очнулись они только тогда, когда первый из разбойников схватился за шею, проткнутую брошенным мной дротиком. Я метнул второй дротик и снова попал. Оставшиеся в живых разбойники схватились за ножи и кинулись на нас с Ермолаем, но не смогли даже приблизиться. Ермолай взмахнул топором, и еще один разбойник свалился на пол с раскроенным черепом. Еще пара дротиков, и все разбойники валяются на полу, истекая кровью и постанывая.

Я удивился, почему Люська не визжит во время этого побоища, потом заметил, что ее рот заткнут кляпом.

— Отходим, — сказал я Ермолаю, забирая голую Люську с кровати, но кляп из ее рта не вынимая. — В других избах слишком много людей. Тяжело будет справиться.

— Давай мне, барин. Мне оно привычней, — ответил Ермолай, взваливая связанную Люську через плечо. — А насчет других людей не боись. Найду им занятие.

С этими словами Ермолай вынул горящую свечу из стоящей на столе плошки и бросил в охапку сена, сваленного в углу избы. Сено вспыхнуло и зачадило.

Мы выбежали из избы и побежали в направлении леса. Ермолай нес на своем плече Люську, а я прикрывал отход оставшимися в запасе дротиками. Через пару минут разбойникам стало не до нас. Средняя изба вспыхнула почти сразу. За спинами мы слышали встревоженные вопли и проклятия. Пожар разгорелся, но это было нам на руку, потому что отблески пламени освещали дорогу, по которой мы возвращались к дирижаблю.

— Натали, спускай лестницу! — крикнул я, оказавшись вблизи воздушного судна.

Голова Натали, наблюдающей за вспыхнувшим пожаром, была хорошо видна на фоне ночного неба.

Сверху упала веревочная лестница. Ермолай поднялся на дирижабль с драгоценной ношей на плечах. Голая Люськина попа блестела при полной луне, как алмаз. Следом за Ермолаем, прихватив уцелевшие в схватке пожитки, поднялся по веревочной лестнице и я.

Натали уже вытащила из Люськиного рта кляп и теперь освобождала Люську от пут.

— Как же так? Как же так, барыня? — причитала она. — Ночи холодные. Нельзя в это время года голышом по лесу бегать.

Когда последние путы были развязаны, обнаженная Люська припала к моей груди и зарыдала:

— О, Андрэ! Что они делали! Их было семеро, и все они меня раздевали!

— Ах, барыня! — повторяла Натали. — Вы говорите, целых семеро? Лучше бы на вашем месте оказаться мне. Ах, это было бы куда лучше!

Рыдающая Люська была закутана в шерстяную накидку. Я вытянул в корзину веревочную лестницу. Ермолай мощными рывками извлек застрявшие в земле якоря, и дирижабль медленно поднялся в ночное небо.

Зарево на выселках было прекрасно видно. Средний дом уже догорал, от него занялись и крайние. Теперь крайние дома весело полыхали, а между ними метались человеческие тени.

Люська продолжала рыдать. Я вытащил из кармана эмоушер и нацепил жене на запястье. Запустил софтину. Так и есть: красных язычков практически не заметно, тогда как черные доходят до пятого деления — эмоции отрицательные!

— Налей барыне стакан водки, — приказал я Натали.

Горничная исполнила.

— Пей, — сказал Люське, когда стакан оказался в ее руках.

Жена боязливо припала дрожащими губами к стакану. Я запрокинул ей голову и влил в горло все содержимое. Не отпускал до тех пор, пока не убедился: водка пролилась в желудок. Только потом отпустил. Жена страшно закашлялась. Я взглянул в айфон и убедился: черные язычки танцуют уже вместе с красными. Минут через десять от черных язычков не осталась следа: танцевали одни красные.