Надежда села, положила себе пирог, плюхнула на тарелку щедрую порцию салата, затем, словно вспомнив, в каком затрапезном виде находится, вскочила и умчалась, вернувшись через минуту уже без полотенца на голове, с зачесанными назад мокрыми волосами. Мама переводила на нас настороженные взгляды, но в беседу не вмешивалась, хотя обсуждение убийства ей явно было не по нутру. Спохватившись, мы перевели разговор на более нейтральные темы.

Через час, когда мама прилегла отдохнуть, а мы с Надеждой принялись убирать со стола, сестра, ожесточенно драя тарелки, спросила, не поворачиваясь ко мне.

— Думаешь, мальчишка — убийца?

— Не знаю, мне интересно, что думают об этом родители. Рокотов напел мне, что просто хочет разобраться, но, если он действительно считает наследного принца причастного к смерти Ксении, логично разорвать все деловые связи.

— Деньги не пахнут, Вань, — веско возразила Надежда.

— Не пахнут, и я не привык верить людям на слово. Рокотов хочет найти мальчишку, и я сильно сомневаюсь, что после этого он даст ему орден. Меня интересуют намерения. Я слышал, что Рокотов жестко решает проблемы. Мальчишку просто убьют.

Надежда оставила тарелки в покое, и они звякнули о дно раковины. Вода перестала литься. Я поднял голову и встретил жесткий взгляд сестры.

— И ты это допустишь?

— Глеб может быть убийцей, — возразил я. — Никто не знает, что там произошло.

— Я не говорю, кем он может быть. Я спрашиваю: ты готов допустить, чтобы Рокотов вздернул его на рее? Как погибла Ксения?

Я отвернулся от сестры, нашел кофемолку, смолол кофе и стал варить кофе, попутно рассказывая о произошедшем в квартире Ксении. Тяжелый аромат бил в ноздри, наполняя голову трезвостью и горечью. Надежда нервно пихала тарелки в сушку, и они брякали, заставляя меня морщиться и ускорять повествование.

— Ну? — раздраженно спросила сестра. — Это действительно могло быть самоубийство. Или несчастный случай. Девчонку, конечно, жалко. Не думай, что я испытываю к инфанту какие-то трепетные чувства, я о Макаровых мало знаю, но, по-моему, отдавать его на съедение — это перебор.

— Потому я и хочу разобраться. Рокотов хочет установить причину смерти Ксении. Если я узнаю, что Глеб не виноват, так ему и скажу. Если же установлю его вину, сдам парня ментам. Не понимаю, с чего ты так взъерепенилась?

— Я? — изумилась сестра, а потом внезапно скисла. — Действительно… Сама не понимаю. Наверное, из духа противоречия. Мне эти люди — никто, тебе эти люди никто. Хотя… Может, я просто не хочу, чтобы ты имел с ними какие-то дела?

Я очень хотел рассказать Надежде об обещании Рокотова помочь поквитаться с Чигиным, но вовремя сдержался. Сестра тяжело перенесла смерть Лены и Артема. Мои жена и сестра были очень близки, Тёму Надежда и вовсе обожала. Не имея собственной семьи, сестра перенесла всю нереализованную любовь на семью брата, а брат, то есть я, ее ожиданий не оправдал, позволив маньяку растоптать все светлое, что было в нашей никчемной дерьмовой жизни.

Кофе мы допивали в молчании. Затем я, неловко чмокнув сестру в висок, попрощался, и был застигнут врасплох, когда Надежда внезапно обхватила меня руками и прижалась к спине. Я сглотнул тяжелый комок в горле, зажмурился, позволив ей держать меня столько, сколько захочет. Постояв так с полминуты, Надежда расплела руки и выпустила меня. Я не стал оборачиваться, зная, что сейчас она будет плакать.

В прихожей, натягивая туфли, я был застигнут врасплох мамой, которая заслышав возню у дверей, вышла попрощаться.

— Убегаешь? — улыбнулась она одними губами. — Чего не попрощался-то?

— Я думал ты спишь, — неловко ответил я. Мама продолжала улыбаться, а я, стоя как болван, глядел на ее седую макушку с ежиком стриженных волос и по непонятной причине чувствовал себя подлецом. Мне казалось, что она подозревает о моих чувствах, поскольку сделал шаг и провела ладонью по моей небритой щеке.

— Совсем зарос… Как ты, Ваня?

— Я нормально, мам. Живу, — буркнул я, чувствуя неловкость и желание сбежать, чтобы не объясняться, не объяснять, не слушать сопереживания и советов. В маминых глазах была бесконечная доброта, и смиренное терпение, смешанное с обреченностью, присущее, наверное, всем матерям планеты, вынужденных ждать и терпеть угасающий интерес к себе.

— Я вижу, как ты живешь, — сказала мама с болью. — Загоняешь себя в гроб. Я бы сказала, что думаю, но ты ведь не послушаешь моих советов, верно?

— Я все услышу, мам, — глухо ответил я.

— Но все равно сделаешь по-своему? — улыбнулась она, и в ее глазах сверкнули слезы. — Сыночка, иногда надо просто все отпустить. Время пройдет, ты научишься мириться с их смертью. Лену и Тему не вернуть, но ты-то еще жив.

Я отвернулся, но она поймала меня, сжав ладонями лицо и развернув к себе. А мне хотелось кричать, вырваться, бежать. Вместо этого я взял ее ладони и медленно убрал со своего лица, ответив почти грубо, с неожиданной даже для себя жестокостью: