–  Нет времени болтать, сударь, вот-вот подойдут московиты!
– рявкнул пан.
– У меня приказ привезти его в Краков живым или мертвым!

Снаружи раздались крики, и поляк побледнел.

–  Московиты! Предупреждал я вас, пан болван! Что ж…

Одним прыжком он подскочил к царю и занес над ним саблю. Увы, сохранить самообладание Петру не удалось: он невольно зажмурился и втянул голову в плечи. Сердце стучало как бешеное, душу рвал холодный ужас. Все, конец!

Василий растерянно смотрел на Пожарского. Жив! Князь стоял возле дымящегося палисада, отдавая приказы конникам.

–  Кузьма, скачи в лагерь, передай Молодцову, пущай перестанут метать. Город наш! Вы трое - с ним! Ты, Устин, сту…

–  Дмитрий Михалыч!
– завопил Васька и рванулся к князю.

Пожарский обернулся - на шишаке трещина, лицо в пыли, крови и копоти, а глаза сияют. Но тут же их свет померк, брови нахмурились.

–  Ты чаво тут?! Где царь?!

Васька, на радостях забывший обо всем на свете, встал как вкопанный.

–  Да как же, Дмитрий Михалыч, - в растерянности забормотал он.
– От тебя человек пришел, сказывал, ты, мол, к себе кличешь. Кольцо вот порукой дал.

Страж поспешно выковырял из поясного мешочка перстень и протянул Пожарскому. Тот взглянул, поднял левую руку - на пальце красной звездочкой сверкнул рубин. Лицо его перекосилось.

–  Липа, - процедил он и заорал: - Лошадей! В лагерь!

Два всадника тут же спешились, князь с Васькой вскочили на их коней и во весь опор помчались к царской ставке. Перемахнув через кучи битого кирпича в проломе, они оказались в ликующем войске, уже закончившем битву с крылатыми гусарами. Последние из них, израненные и ощипанные, спасаясь бегством, скакали на юг, туда, где не было русского лагеря. А за ними во весь опор неслись конники Сулешева.

–  За мно-ой!
– что есть мочи заорал Пожарский.
– К царю!

Те, кто мог его слышать, устремились на восток, к шатрам. Праздновать победу было рано.

Васька немилосердно лупил коня, изо всех сил подгоняя его. Скорее! Скорее! Сердце холодело, горло словно тисками сдавило. Петр Федорович! Господь милосердный, не дай случиться худому с Твоим посланцем!

Вот уже и насыпь перед царским шатром, а на ней… Боже, трупы стрельцов! Тех самых, что он оставил в охрану!

Пожарский и Василий подъехали к ставке одновременно. Спешились, Дмитрий Михайлович ринулся в шатер, а страж, кусая до крови губы, топтался среди десятков тел, наших и поляков. Что здесь произошло?! Ясно, что враг напал неожиданно…

–  Никого, - тихо сказал вышедший из ставки Пожарский.
– Пусто.

Услышав это, Васька упал на колени, поднял лицо к небу и отчаянно завыл:

–  Господи-и-и!!

Князь, мельком осмотрев трупы, все понял. Между тем, к царскому шатру подбежали запыхавшиеся ратники.

–  В погоню!
– скомандовал Пожарский.
– Черкасского сюда, Троекурова, Сулешева! Немедля!

Несколько человек бросились исполнять приказ, остальные заметались между шатрами. Василий встал и на подгибающихся ногах пошел куда глаза глядят. Споткнулся обо что-то, глянул - снова трупы. И здесь был бой, и здесь полегли наши, пытаясь спасти царя! А он - он в это время где-то ходил, выполняя лживое поручение. Охранник, твою мать! Не доглядел. Не уберег. Нет ему прощения!

–  Ва-ась, - раздался откуда-то слева тоненький голосок.

Страж рывком обернулся - впереди, у чьей-то ставки, стоял в окружении иноземцев Петр и радостно улыбался. Васька ахнул. Бросился к нему, упал на колени, обнял его ножки и зарыдал.

Той же ночью, лежа на мягкой походкой постели в своем шатре, Петр пытался привести мысли в порядок. План захвата царя теперь совершенно ясен. Кто-то из наших, то ли будучи подкупленным поляками, то ли действуя по своей инициативе, известил врага о времени штурма. Безусловно, все продумано заранее - иначе откуда бы взяться копии перстня? Да и атака крылатых гусар наверняка была отвлекающим маневром. Князь, сказал Самборский. Знать бы, какой. Даже здесь, на осаде, князей немало, а сколько их сидит в Москве? Останься Козлов жив, дознаться, кто его хозяин, было бы несложно, но неведомый злодей и это предусмотрел. Нда, враг хитер и опасен…

Мысли его снова и снова возвращались к событиям минувшего дня. Пожалуй, самого опасного за всю его жизнь. Конечно, немного стыдно за холодный, липкий страх, который буквально парализовал его в тот момент, но с другой стороны - кто бы не испугался, когда на него замахиваются саблей?

Снова и снова эта жуткая сцена вставала перед мысленным взором.

…Он сидел на походном троне, от ужаса втянув голову в плечи, и ожидал неминуемой кончины. Свистнула, рассекая воздух, сабля польского пана, а потом раздался лязг металла. И ругань.

–  Дьявол! Что вы себе позволяете, пан Маржерет?!

Петр разлепил веки и с невероятным облегчением увидел, что французский клинок преградил путь сабле Самборского. Тот, сверкая глазами, двинулся на капитана.

Маржерет, ловко отразив пару ударов, сделал резкий выпад, и поляк рухнул к ногам Петра. Француз наклонился, поднял юного царя на руки и обернулся к соотечественникам. Те переглянулись, помялись и, наконец, один из них коротко кивнул, одобряя действия капитана.

–  Быстрее, сир, - обратился Маржерет к Петру.
– Здесь небезопасно. Я позабочусь о вас.