Потягиваясь и зевая, Василий неохотно сел. Сейчас придет Агафья, хоть и отставленная, но все еще помогавшая ухаживать за неспокойным мальчишкой. Стражу она нравилась, и он никогда не упускал случая поболтать с ней.

И в самом деле, вскоре появилась мамка. Взглянув на Василия, улыбнулась:

–  Все почиваешь?

Тот бодро вскочил, приобнял ее и, ущипнув за бок, пропел:

–  Жаль больно, что без тебя.

–  Охолонись, нахальник!
– рассмеялась Агафья и толкнула дверь в спальню Петра.
– Уйди, окаянный, пора мне ставенку сымать.

Оставив свечу на пороге, она шагнула в комнату. Василий снова сел было на лавку, как вдруг мамка заголосила:

–  А-а-а! Батюшки-святы! А-а-а!

Парень рванул к ней, его рыжие волосы растрепались, на веснушчатом лице застыла тревога. В горнице было темно, снять ставень женщина не успела. Стоявшая на пороге свеча отбрасывала тусклый свет на ее грузную фигуру.

–  Чего орешь?!

Агафья, не в силах больше сказать ни слова, с ужасом тыкала пальцем в сторону постели мальчика. Василий взглянул туда и оторопел: над еле видным в темноте ребенком сияли зеленоватым светом какие-то буквы. Парень застыл, потрясенный невиданным зрелищем, а комната между тем набилась челядинцами, которые сбежались на крики мамки. А та все тыкала и тыкала в буквы, другой рукой зажимая рот.

Едва взглянув на светящуюся надпись, девки визжали, а мужики ошеломленно замирали, потом крестились и бормотали:

–  Мать честна!

–  Диво, эко диво!

–  А что начертано-то?

–  Откуда ж у нас грамотеи.

–  Святые угодники, это чего ж такое?!

–  Федор Иваныча надобно кликнуть.

–  Да нет его, в храме он.

Бородатый старичок в сермяжной рубахе бухнулся на колени и с размаху приложился блестящей лысиной к половицам:

–  Заступница небесная, спаси нас и помилуй!

Василий наконец пришел в себя, рванулся к лавке, схватил Пьера на руки и бросился вон из комнаты. И вовремя: едва он достиг низенькой притолоки, как зеленоватое свечение превратилось в огонь, буквы вспыхнули бело-зеленым пламенем, и толпа разом ахнула. Пошел едкий, удушливый дым, все закричали, закашляли, а Василий, закрыв Пьеру лицо огромной ладонью, завопил:

–  Ставень сымите, оконце откройте!

И бросился в сени. Там, отдышавшись, он расстегнул кафтан и укрыл им мальчика. Холопы, выбегавшие из комнаты, метались рядом с ними, все еще кашляя и заполошно отдавая друг другу приказы:

–  Дверь, дверь замкните!

–  Воды сюда!

–  Ванька, беги в храм за хозяином!

Перепуганная Агафья наконец вспомнила о Пьере. Дернув Василия за рукав, она прокричала:

–  Как малец? Жив?

–  Чего орешь, он и так напужался, - отмахнулся тот и наклонился к мальчику: - Все хорошо, не бойсь, милок. Мы с тобой тута маленько посидим, покамест хозяин не вертается.

Между тем весть о происшествии в доме Шереметева быстро распространялась, и вот уже из соседних дворов стали прибегать люди с расспросами. Им рассказывали о чуде, как водится, преувеличивая и привирая, и вскоре оказалось, что сам мальчик, посланец Господень, выбрасывал в воздух таинственные знаки, а потом движением руки их сжигал. На Пьера, сидевшего на коленях у Василия, косились с опаской и благоговением.

–  Здорово, чадо!
– раздалось над ними.

Пьер поднял голову и увидел Филимона, того самого монаха, что качал его на руках в Успенском соборе. Он улыбнулся и потянулся к нему.

–  Гляди-ка, признал, - обрадовался чернец и потряс ребенка за пальчик.

–  Ты кто?
– требовательно спросил Василий, отстраняясь и пряча малыша за спину.

–  Дык это… писарь из Чудова, Филимошка. Мальчонку-то твово я нашел при алтаре.

–  А здесь чего тебе надобно?

–  Архимандрит прислал. Сведай, грит, что там за буквицы таинственные сверкали. Велено их записать и прочесть Владыке.

Василий усмехнулся.

–  Как чего было - я обскажу. Своими очами видел диво неизглаголанное. А вот что там начертано, не ведаю, безграмотный, уж не обессудь.

–  Дак пойдем поглядим, - предложил Филимон.

–  Эва, поглядим, - засмеялся Васька.
– Буквицы-то сгорели, а дымина-то такой пошел, что не продохнуть. Теперь вот, вишь, сидим тута, вертаться боязно.

–  Как так - сгорели? Ну-ка, давай, сказывай по порядку.

Василий откашлялся, приосанился и выдал историю в красках и со всеми подробностями. Филимон слушал, дивясь и недоверчиво усмехаясь.

–  Что ты хмыкаешь?
– рассердился Василий, и веснушки на его лице вспыхнули.
– Сказываю, все так и было, вот те крест.

–  И прям ярким пламенем буквицы горели?

–  Истину Васька глаголет, - кивнула стоявшая неподалеку Агафья.
– Ни в чем не слукавил.

Филимон, переведя взгляд с нее на стражника, решительно кивнул в сторону двери:

–  Пойдем-ка глянем.

–  Куды? Ступай один, я с дитяти глаз не спущу. А с ним идти несподручно, а ну как беда какая учинится.