–  И не иноземцами вовсе, а боярами нашими, которые из седмочисленных[5]. Жалко им с властью-то расставаться.

"Чего только ни болтают", - усмехнулся про себя Телепнев, пока возница кнутом прокладывал дорогу.

Пять минут спустя сани миновали мост надо рвом, окружающим Кремль, и через широкие Никольские ворота прямиком направились к Житничной улице, где стоял двор боярина Шереметева.

–  Здрав будь, боярин Федор Иванович!

–  О, Василь Григорьич, наконец-то, - обрадовался Шереметев, поднимаясь.
– А я как раз отдыхаю. Проходи, садись. Марфа! Сбитня гостю горяченького!

Они уселись возле накрытого парчой стола. Холопы забегали, и через пять минут перед Телепневым стояли большая кружка с дымящимся сбитнем, плошка с патокой и вазочка с вареньем. Перекрестившись на иконы, Телепнев с видимым удовольствием втянул носом пряный запах горячего медового напитка.

Выгнав всех из горницы, Шереметев выжидательно взглянул на Василия Григорьевича:

–  Ну, сказывай, как съездил.

–  Да неча сказывать-то, Федор Иваныч, - развел руками гость. Свою ферязь он оставил в сенях и теперь радовал глаз ярко-синим бархатным кафтаном с золотыми пуговицами.
– Не желает старица Марфа сынка свово на царство отдавать. Мы-де четырех царей за восемь годков извели, и Мишке, мол, она такой судьбы не желает.

–  Уговаривал ее? Дары мои отдал?

–  А то как же. Да она ни в какую, хоть кол на голове теши. Вот, грамотку тебе прислала.

Телепнев достал из-за пазухи помятый свиток и передал Федору Ивановичу.

–  И молю тебя, батюшка мой, все свое могущество употреби, - Шереметев бегал по строчкам глазами, бормоча под нос, - дабы Мишу мово от такой участи отвести… а уж я за тебя молюсь денно и нощно… и за господина моего полоненного Федора Никитича… а сынок мой молод и к державной доле не способный…

Наконец он откинул письмо и в сердцах плюнул:

–  Тьфу ты, вот упрямая баба! Уж чего, кажется, лучше, так нет - противится.

–  И не говори, - вздохнул Василий Григорьевич.
– Что ж теперь делать станем, а, Федор Иваныч? Для нас лучше Мишки-то Романова не сыскать.

–  А ничо. Я уж и с батюшкой его списался, обговорили, дескать, как только сын на царство встанет, так сразу его, Филарета, из полона-то и выкупит. А мы уж тут постараемся, чтоб митрополиты его патриархом поставили, нам не впервой. Так что хочет инокиня Марфа Мишку благословить аль нет, никакого различия. Выберем его, и согласится, некуда ей деваться-то будет.

–  Добро, - кивнул дьяк.

Шереметев отхлебнул сбитня и задумался. Минуты три гость и хозяин сидели молча, потом Телепнев осторожно спросил:

–  А скажи-ка, Федор Иваныч, чегой-та на Пожаре болтают про мальца, при тебе живущего? Мол, он будущий царь, Богородицей на Русь посланный.

Боярин удивленно вскинул брови:

–  Уже болтают? Скоренько. Тут, вишь, Василь Григорьич, какое дело: недавно в церкви Успения мальца нашли, прям под иконою Богоматери Владимирской. Я как раз у архимандрита Чудова был, у Аврамия, и князь Пожарский со мной. Обсуждали про Земский собор всякое… ну, ты понимаешь. И тут прибегает ихний чернец да орет как оглашенный, дескать, Заступница небесная царя послала. Ну, мы и пошли всем скопом поглядеть, а там и всамдель дитятя…

–  Во-он оно что, - удивленно протянул Телепнев.
– И впрямь, похоже, непростой ребетенок.

–  Оно конечно, не всякий день на алтаре мальцов-то находят.

–  И что ж, он у тебя?

–  Да, Василий Григорьич, здесь расположился.

–  И как, глянулся он тебе? Не пужается?

Шереметев обреченно махнул рукой.

–  Да какое там. Шустрый - спасу нет, кого хошь расскучает. Весь день по палатам да по двору бегает, пришлось ему Сенькину шубейку отдать. Бывает, и в лари-сундуки заглядывает. А скажешь чего - орет.

–  Как бы вторым Иоанном Мучителем не оказался, - вздохнул Телепнев, намазывая варенье на ржаную булку.
– А почто ты его взял?

Федор Иванович усмехнулся, глаза лукаво заблестели.

–  А ну как с Мишкой Романовым не выгорит у нас дело? Ну как мальца-то и выберут? Кто тогда при нем, малолетнем, за главного будет, а? То-то, воспитатель его да предстатель.

–  Хитро, - усмехнулся Телепнев.
– И впрямь поваден он нам, пока в летах-то несовершенных. Да только вряд ли Салтыковы обрадуются, коли их родню, Романовых, обойдут в царском выборе.

–  Ну, это так, на случай. Все ж Миша повыгоднее будет, батюшка его у вора Тушинского в лагере патриаршествовал, значится, мстить нам за то, что польского королевича на русский трон звали, царь не смогет. Опять же, я Романовым сродственник.

–  Оно конечно, но за младенца легше будет уговаривать, он вроде как ставленник Божий получается. Как звать-то его?

–  Петром. Нам с тобой, Василь Григорьич, что Миша, что Петя - оба повадны. И надобно теперь учинить, чтоб других искателей державы случаем не выбрали. Понимаешь?