Один раз мы остановились на мостике, под ним бойко сбегала вниз небольшая речушка. В образовавшийся просвет виднелся город Эрминар. Я облокотилась о перила, бездумно наслаждаясь панорамой, и вдруг услышала, как совсем рядом тоненько прозвенело. На каменной поверхности перил что-то блеснуло. Это был кузнечик, серебряный певун из зарослей, и он действительно сиял на солнце.

– Ой, кузнечик!
– вскрикнула я.
– Он серебряный!
– и зашептала: - Не шевелитесь, а то он упрыгает. Хочу его разглядеть.

– Не упрыгает. Раскройте ладонь.

Я раскрыла ладонь, кузнечик покорно скакнул на неё, как на сцену. Поднеся его поближе к глазам, я увидала, что маленькое тельце покрыто серебристыми чешуйками, отчего насекомое блестело, словно было выковано из благородного металла ювелиром-искусником.

– Хорошенький такой… Кузнечик Фаберже!
– Налюбовавшись, я сказала: - Всё, отпускайте.

В тот же миг освобождённый кузнечик с чуть ощутимым толчком исчез с моей ладони. Я посмотрела на Кайлеана.

– Вы и насекомыми можете управлять… Наверное, в качестве кары и тучу саранчи наслать можете?

Он пожал плечами.

– Тучу - нет. Насекомые думают по-другому, с ними сложнее.

– Сложнее чем с кем?

Он молча смотрел на меня.

– А, - сказала я.
– Понятно.
– И вдруг у меня вырвалось: - Значит, романа со стрекозой вы не заведёте.

Брови Кайлеана приподнялись, но он по-прежнему смотрел на меня молча.

То, что сгубило кошку из пословицы, распирало меня изнутри, и я не выдержала.

– Это вообще правда?

– Правда - что?

– Правда ли, что Карагиллейны заставляют забыть об… э-э-э… ну… об отношениях?..

Кайлеан Георгиевич немедленно приобрёл невозмутимый вид.

– Вижу, вы отогрелись на солнышке, - заметил он.
– Терапевтический эффект пеших прогулок налицо.

– Так что там с забыванием? Правда или нет?

– Не скажу.

Я опешила.

– Не скажете?

– Нет.

– А почему?

– А зачем?

– Кроме вас никто точно не знает… - сообразила я.

Он чуть усмехнулся.

– Ну, некоторым всё известно лучше меня. Дрю, например.

– Но Дрю не может знать наверняка!

– Вероятность погрешности чрезвычайно высока, - на этот раз откровенно ухмыльнулся Кайлеан.
– Но вообще я рад, что вы взбодрились до такой степени, Данимира Андреевна.

– До какой это степени?
– подозрительно спросила я.

– До такой.

– Развлекаетесь, Кайлеан Георгиевич, да?

На это Кайлеан опять предложил мне руку.

– Двигаемся дальше?

Посопев, я взяла его под руку.

– Спасибо за кузнечика.

Некоторое время мы шли молча. Кайлеан занимался любимым делом - смотрел на меня, я чувствовала на себе его взгляд. А я… Я любовалась цветущими окрестностями, но при этом мрачно размышляла о том, что если кто-то постоянно скрывает от тебя всё самое интересное и даже жизненно важное, а тебе всё равно хочется идти с этим кем-то под ручку бесконечно долго и хоть на край света, то совершенно ясно как это называется. У нормальных людей это называлось любовью, а у таких невезучих как я - безумием и нарушением магической клятвы.

– Магистр Мерлин будет на балу?
– спросила я, когда мы взошли на следующий мост - он назывался Ивовым, потому что старые ивы действительно росли здесь в изобилии, - и снова остановились, глядя на город, который был уже близко.

– Разумеется, - насторожился Кайлеан.
– Почему вы спрашиваете?

– Надо кое-что узнать.

Кайлеан вдруг взял меня за плечи и повернул к себе.

– Узнайте у меня, - требовательно произнёс он.
– Я тоже не вчера родился. Ну, говорите же, что у вас там ещё припасено?

– Я не могу говорить об этом с вами, - сказала я, глядя в сторону.
– Честно. Это не в порядке мести, не потому что вы сами замалчиваете что-то важное… не спорьте, я же чувствую… Просто… именно с вами - не могу.

Он держал меня за плечи и, склоняясь всё ниже, настойчиво ловил мой ускользающий взгляд и спрашивал:

– Но почему? Почему?..

Руки, прежде державшие меня так крепко, что промелькнула мысль о синяках, внезапно расслабились, ладони очень характерно - поглаживающее, прошлись по моей спине, привлекая ближе… Тут я наконец догадалась взглянуть на Кайлеана. Длинные ивовые ветви почти касались подсвеченных солнцем тёмных волос… а в глубине затуманенных серых глаз уже разгорались красные огоньки. Наверное, его ещё можно было остановить. Но я безвольно наблюдала, как двенадцать букв слова ‘здравомыслие’ рушатся одна за другой и обломки перемешиваются, превращаясь в ничего не значащую абракадабру.