Лекарь довольно хохотнул, будто булыжники в бочке тряхнул.

– Вы лечили мою подругу, - пробормотала Тиль, комкая под столом край скатерти - очень уж ей хотелось завизжать, а то и попросту обложить весельчака по матери, бабушке и прабабушку припомнить.
– У неё тоже чахотка была.

– Ну, последнее уточнение совершенно лишнее, - Вермен заложил угол салфетки за жилет, подтянул к себе плетёнку с выпечкой.
– Я эту заразу лучше всех знаю, тридцать лет ей посветил, да-с, душа моя, тридцать! Только вот к чему было ваше «тоже»?

– Я думала, что Джермин ввёл вас в курс дела, - растеряно протянула Арьере.

– А Джермин у нас кто? Врач, светило науки, скрывающееся от общественности?
– ни с того ни с сего разозлился доктор, даже булочку раздражённо на тарелку швырнул.

– Нет, Джермин не врач, но...

– Что «но»? Что «но», душа моя?
– рокотнул Вермен гневливо.
– Какой коновал вам сказал, будто молодой человек, преспокойно дрыхнущий в данный момент наверху, болен чахоткой?

– Местный доктор, - проблеяла Тиль.

– Доктор!
– Врач фыркнул так, что его роскошные усы встопорщились, отчего Вермен стал похож на злющего кота.
– Местный! Не иначе как аграрных наук, специалист по брюкве и морковке. Вот смотрю я на вас и диву даюсь: вроде бы милая молодая дама, не без интеллекта, глазки перепуганные, но умненькие. Да-с, умненькие! А всякой чуши верите.

– Так у Карта не...

– Что там у вашего Карта, мне пока не ведомо, - проворчал доктор, отрезая от куска масла ломоть, толщиной с палец.
– Организм пациента находится в плачевном состоянии - это верно. И жёсткая простуда, так сказать, налицо. Только вот в груди у него хрипы, как в паровом котле. Там такая симфония и не поймёшь: пневмонию мы имеем, чахотку или вовсе какую-нибудь штучку экзотическую.

– Вы хотите сказать...

– Ничего я не хочу сказать, - кажется, даже с удовольствием перебил Вермен, - а говорю прямо: в таком состоянии ставить пациенту диагнозы - это дилетантство. Ди-ле-танс-тво, вы меня поняли?

– Поняла, - уныло согласилась Тиль.

– Что вы поняли, душа моя?
– усмехнулся врач.
– Ничегошеньки вы не поняли. Гарантий я вам давать не собираюсь, репутацию блюду. Но, скорее всего, кроме дурно залеченной пневмонии у вашего возлюбленного ничегошеньки нет. А докторишку, который вас напугал, повесить на воротах! Вот на вашем месте я прямо сейчас поехал бы, взял его за шкирку и повесил! На воротах!
– плотоядно повторил Вермен, откусывая разом больше половины булки.
– Чтоб не путал причину со следствием!
– закончил совершенно чётко, видимо, заглотав выпечку, как удав.
– По началу-то надобно выяснить, почему взялось, откуда, а только потом узнавать, что у нас такое завелось.

Тильде показалось, что она сейчас всё-таки рухнет в обморок. Не рухнет даже, а эдак соскользнёт, словно по ледяной горке: тело стало мягким, податливым, гуттаперчевым, а голова наоборот отяжелела, уши ватой забило. Чужие голоса гудели, как далёкий колокол: «...почему взялось», «...причину со следствием». А ещё она слышала слезливый шепоток Айды: «Бедная девочка! И за что на неё такое то свалилось?» И даже собственный голос примерещился: «...обычная у меня жизнь, как у всех».

И всё закончилось, как покрывало сдёрнули. Столовая оказалась просто столовой, пылинки медленно кружились в столбе солнечного света, бьющего в окно. А голоса врача и старой служанки, обсуждающих преимущество маковой обсыпки перед сахарной, звучали совершенно обыденно и совсем не походили на призрачное гудение.

– Прошу прощения, - промямлила Тильда, неловко выбираясь из-за стола и едва на Айду не наткнувшись.
– Я сейчас вернусь.

Арьере почти выбежала на заднее крыльцо, запрокинула голову, упёрла руки в бока, пытаясь отдышаться. Получалось плоховато, корсет давил железным обручем, сердце билось гулко, слишком поспешно, а мысли сбивались комковатой паутиной.

Ведь действительно всё разом свалилось. И все разом. Текла себе жизнь стоялой речкой, ряской зарастала. И вдруг водоворот: события, события, события. И люди, люди, люди. Прошлое, настоящее... Странные возращения, дикие признания, фантастические откровения, непонятные персонажи: нахальные колонисты, загадочные наглецы. Тайники.

Кладов не хватает. И злодея, из-за ширмы дёргающего марионеток.

Причина и следствие. С чего всё началось? Когда мальчишка заставил её горшки бить? Или раньше? Со смерти Берри? Да пожалуй, с этого - с похорон дяди, приезда Карта, разлада с мужем. Тогда пружину и сорвало, и она, расправляясь, виток за витком закрутила ураган. Получается, осталось понять, что её держало. Старый Крайт - это ясно, только как и чем?

Тиль опустила голову, поправила блузку, стряхнула с юбки прилипшую соринку и глубоко втянула воздух. Зачем-то подмигнула синице, склёвывающей что-то у клумбы, и вернулась в дом, аккуратно прикрыв за собой дверь.

***

­Арьергерд своей почтенностью гордился, а почтенность, как известно, с крепкими напитками несовместима, поэтому и питейных заведений в городе было совсем немного. Помимо уважаемого папаши Тома, который при «Длани королевы» ещё и ресторанчик держал, местные жители могли промочить горло в таверне «Золотой ёрш» и забегаловке, стоящей у самого тракта, которую иначе как «Бабьи слёзы» никто и не называл. Хотя хозяин, наверное, своему кабаку изначально какое-то другое имя дал.

В эти самые «Слёзы» Тиль, естественно, не собиралась, потому как даже появление рядом с ним приличной женщине грозило моментальной и окончательной гибелью репутации. Да и вряд ли кто-то из завсегдатаев кабака стал бы с ней разговаривать. Поэтому Арьере и направилась к «Ершу», собираясь поболтать с трактирщиком. Конечно, в подобных заведениях она никогда раньше не бывала, но если верить романам про ловких сыщиков, люди, за стойкой стоящие, являются просто кладезем информации. И это выглядело логично: у подвыпившего человека язык распускается, желание поговорить появляется, а у трактирщика есть уши - не захочет, а всё равно что-нибудь, да услышит. От лишних же монет, заплаченных за услышанное, никто, наверное, не откажется.