– А не легче развестись? Семейные дела вы поправили, моего приданого должно хватить на многое.

– И об этом мы говорили. Никогда род Арьере не опозорит себя разводом, - отчеканил супруг.
– Скандала я не потерплю!

– Знаете, о чём я только что подумала? Моих собственных средств на адвоката вполне хватит.

Муж не отвечал долго, слишком уж долго. Тиль даже забеспокоилась, не хватил ли его удар от таких-то переживаний. Но Амос всё-таки отмер, повернулся к жене, и на лице у него расцвела обаятельная, даже немного игривая улыбка.

– А никаких ваших средств и нет, - неожиданно спокойно заявил муж.
– Вы забываете, дорогая, что теперь, когда старый маразматик гниёт в земле, всё ваше стало моим. Кстати, спасибо за напоминание. Завтра же съезжу в банк и дам необходимые распоряжения.
– Супруг поднял руку, останавливая жену, которая попыталась было возразить.
– И на вашем месте я бы задумался над своим поведением. Во-первых, эта практика. Конечно, к эксцентричности госпожи Арьере свет давно привык, это уже даже не анекдот, но я-то могу и перестать мириться с этими чудачествами. А, во-вторых, если вам в голову придёт дискредитировать меня, например, решите нанять адвоката или сделаете ещё что-нибудь столь же глупое...
– Амос, не переставая улыбаться, развёл руками, как будто не в силах представить, куда может завести родную жену её непроходимая глупость.
– Знаете, сколько мне будет стоить признание вас невменяемой? Ни медяка. И кто через год-другой удивится внезапной смерти сумасшедшей? Впрочем, заболеть чем-нибудь неизлечимым вы можете прямо сейчас. Такое горе, смерть любимого дядюшки, да и шумиха вокруг явления этого вашего бывшего жениха, способны подорвать и куда более крепкое здоровье.

– У меня здоровье, как у лошади, - ошарашено пробормотала Тиль.

– Кто знает?
– приподнял брови Арьере.
– Так часто бывает: болезнь долгие годы гложет человека, но близкие скрывают это ото всех. А потом случается неприятность. Может, вам всё же стоит обратиться к доктору, дорогая? Сейчас же прошу простить меня, вынужден откланяться, ждут в опере.

Супруг подошёл к креслу, двумя пальцами подцепил её руку, на колене лежавшую, запечатлел почтительный поцелуй и так сжал ладонь Тильды, что она едва от вскрика удержалась.

– Спокойной ночи, моя дорогая, - промурлыкал Амос.

И удалился, насвистывая фривольный мотивчик.

***

Тринадцать лет назад

Море бросалось грудью на скалы, бахало о камни литыми волнами, злобно плевалось в щели пеной, песком и галькой, так, что земля гудела: ровно - у-у-у...
– будто в недрах паровой котёл работал. А потом, когда многотонный водяной вал врезался в стену, под ногами вздрагивало, стонало коротко и болезненно - и снова монотонный машинный гул.

Желтовато-серый откос уходил вниз ровнёхоньким срезом, словно кусок пирога оттяпали, только, наверное, таких гигантских пирогов не готовила даже мать великанов в Вечную ночь. Скала тянулась и тянулась вниз: в пяти шагах от края видно только кипящие на прибрежных камнях волны, и тонюсенькая, с ниточку, полоска каменистого пляжа. Хотя на самом деле она была широкой, просто со скалы не видно, а подойти ближе Тиль не решалась. Нет, упасть она не боялась, но стоять на краю такой верхотуры как-то неправильно, не должно здесь быть людей. Их право лишь с галёрки наблюдать.

Вот тучам, серым, но изумительно разноцветным - густо-фиолетовым, жёлтым с едва заметным пурпуром, сиреневым - висящим рваным полотнищем над морем и скалами, тут самое место. И чёрному росчерку альбатроса, беснующегося в туманной дымке над катящимися валами. И шквалистому, порывистому ветру, то замирающему до оглушительной тишины, то дышащему так, что глаза приходилось щурить, рукой придерживая шляпку с впивающейся в горло лентой. Вот этому всему тут точно было и место и время, а человеку нет, не было.

Мягкая ткань приятной тяжестью легла на плечи, укутала теплом, пахнув каминным дымом. Тиль искоса глянула на подошедшего кузена, поправила клетчатый плед, который Карт накинул.

– Ветер холодный, простудишься, - равнодушно пояснил Крайт.

Он стоял, сцепив руки за спиной, глядя то ли на волны, то ли на небо, не понять - полукруглая тень от козырька форменной фуражки не давала лицо увидеть, но на родственницу Карт не смотрел точно. И кусачая досада на бесцеремонно разрушенное тревожное уединение пропала, зато появилось чувство, сильно смахивающее на благодарность.

Ведь, в сущности, заботилась о Тиль только мама: одеяло подтыкала, вот так же плед приносила, когда дочь в саду засиживалась. Дядюшка, конечно, ни в чём не отказывал и подарки дарил, но это не то. Даже воспитательница, велящая переобуть промокшие ботинки, тоже не то. А вот без того самого жить не то чтобы невозможно, но как-то неполно, что ли?

– Ты моря не боишься?
– ни к селу ни к городу спросил Карт.

– А должна?
– растерялась Тиль.

И растерялась не потому, что вопрос прозвучал неожиданно, просто появилось чувство, будто кузен каким-то чудом подслушал её мягонькие, пушистенькие мысли. Откуда это ощущение взялось - совершенно непонятно.