– Любопытный ты… Да ладно, чего уж там. Давно всё было и быльём поросло. Отчего ж не рассказать.

Любопытный Шер подтянулся поближе и пристроил голову мне на плечо. Похоже, и он воспринимает меня как старшего брата. Что ж, понятно… Своей-то семьи он лишился, да ещё такое предательство перенёс… Нет, не буду об этом думать, а то опять стол подпалю, а его дядюшка Матэ только в порядок привёл. Лучше уж рассказ послушаю…

А рассказ был действительно интересным и грустным.

Дядюшка Матэ, точнее мальчик Матюша появился на свет в имении князя Куроед-Задунайского – Большой Куроедовке. Матерью его была «барынина горничная» Груня Кукушкина, а отцом… отцом, скорее всего, сам барин. Помещик Ипполит Дормидонтович Куроед-Задунайский в своё время «воевал турку» и в одной из военных кампаний получил тяжелейшее ранение, закончившееся ампутацией ноги. Выжил он лишь чудом, учитывая тогдашний уровень медицины, но живости характера не утратил и «на костыляшке» прыгал ловчее, чем иные передвигались на своих двоих. Получив чистую отставку, орден и монаршее благоволение довольно молодой помещик вернулся к наследственным пенатам, женился, и зажил, как исконный русский барин, имевший в двух губерниях четыре имения и пять тысяч крепостных душ.

Для провинции это был немалый доход, и новоявленный помещик зажил на широкую ногу, сильно оживив провинциальную жизнь балами, даваемыми в имении регулярно, псовыми и соколиными охотами и прочими изысками помещичьей жизни.

Однако совсем уж мотом он не был, да и доход с имений был достаточно велик, поэтому каждый год Ипполит Дормидонтович умудрялся оставаться в профите, откладывая некую, приятно округлую сумму в банк, как он говорил, на приданое дочуркам.

Ибо жена Ипполита Дормидонтовича, Варвара Саввична Болховская родила ему трёх прелестных, умненьких дочурок, в которых отец души не чаял и денег на них не жалел, покупая дорогих кукол, атласные башмачки и шёлковые платьица. А когда девочки подросли, любящий отец выписал из самого Парижа бонну-француженку, долженствующую достойным образом подготовить барышень к поступлению в петербургский пансион.

Варвара Саввична могла бы почитать себя счастливою – муж не был жаден, не был мелочен, и, хоть и любил погусарствовать, никогда не напивался допьяна, не играл в карты, теряя разум и никогда не придирался к Богом данной половине, а уж тем более – не поднимал на неё руку, но… В бочке мёда имелась огромнейшая ложка дёгтя. Ипполит Дормидонтович был, как говорили в тогдашнее время, большой сластолюбец, ну а сейчас его просто и незатейливо назвали бы кобелиной. Нет, он не вздумал посягать на честь соседских жён, а тем паче – юных барышень, Боже упаси! Да и зачем ему это было нужно, если красавиц в собственном доме была полная девичья. Крестьянские девушки просто не смели отказать барину, так что невинными до замужества оставались только самые некрасивые девушки. Надо сказать, однако, что Ипполит Дормидонтович никого не насиловал и искренне считал, что всё происходило по согласию. Он просто не понимал, что девушки боялись ему отказать, прекрасно понимая, какие кары в этом случае могут обрушиться на них и на их семьи.

Помещики грешили почти все, и далеко не все были так добродушны, как отставной герой Отечества, проверять же, чем закончится вызванный отказом девушки баринов гнев дурных не было. Более того, барин, вдоволь наигравшись с новой прелестницей, быстро охладевал к ней и никогда более уже не возобновлял прежних домогательств. Девица обычно получала два-три рубля отступных, не считая неплохих подарков – платочков, колечек, атласу на сарафан… Если же случался конфуз, и красавица оказывалась беременной, барин приискивал ей подходящего мужа, со строгим наказом – молодую жену не забижать! Первенца её не трогать! А червонец деньгами и полный сундук прочего приданого быстро успокаивал мужнину ревность. К тому же, потенциальные женихи, сами будучи крепостными, понимали, что избежать барской милости у невесты шансов не было.

Так и жили. Варвара Саввична, прекрасно знавшая об изменах мужа, первое время плакала и расстраивалась, но потом смирилась, понимая, что его порочную натуру переделать невозможно. Она смирилась и требовала от мужа только того, чтобы забеременевшая девица немедленно исчезала бы из числа дворовых. Ипполит Дормидонтович, всё же чувствуя перед супругой некую вину, согласился на это условие.

Прошло несколько лет. Дочери подросли, старшая из них – Аглая – поступила в петербургский пансион, туда же на следующий год планировали отдать и среднюю – Машеньку. Но Ипполит Дормидонтович не оставлял попыток обзавестись наследником, правда, с последней беременности Варваре Саввичне всё никак не удавалось понести, хотя муж никогда не обходил вниманием и её комнаты, создав таким образом некий гарем из законной жены и крепостных наложниц.

И вот Варвара Саввична почувствовала, что старания мужа даром не прошли, более того, побывав в монастыре на богомолье, она получила предсказание от местного юродивого Тишеньки, что на сей раз у неё непременно будет мальчик… Радости женщины не было предела, честно говоря, она питала величайшее отвращение к сексуальной стороне жизни, а мужу уступала только потому, что это долг хорошей жены. Она даже решила, что будет и далее закрывать глаза на похождения мужа в девичьей, лишь бы он более не посещал её спальни.

Успокоившись, Варвара Саввична погрузилась в мечтания о грядущих радостях материнства и не сразу заметила изменения в самочувствии своей любимой горничной Груни. А когда заметила бледность, синяки под глазами и утреннюю тошноту, то сразу поняла источник нездоровья девушки. Варвара Саввична расстроилась. Но к Груне она была привязана куда сильнее, чем к остальной крепостной прислуге, к тому же девушка умела и причёску соорудить, и оборки у платья наплоить* так, что лучше и не надо, могла обновить старое платье таким образом, что оно выглядело совершенно как новое, умело могла накладывать косметику и делать притирания, была грамотна для горничной, даже понимала несколько расхожих фраз по-французски и знала «благородное обхождение».

Отсылать такое сокровище в дальнюю деревню не хотелось, так что Варвара Саввична ограничилась тем, что заставила мужа выдать Груню за дворового человека Ивана Кукушкина, её однофамильца и всё-таки оставила согрешившую горничную при своей особе. Муж не осмелился перечить беременной жене, понимая, что в случае с Груней, которая была личной собственностью Варвары Саввичны, перешёл некую границу, так что всё случилось по слову барыни.

Варвара Саввична, будучи особой мягкосердечной, всё-таки простила Груню, но сама девушка, искренне привязанная к барыне, сильно переживала своё грехопадение, да и новоиспечённый муж не упускал случая пошпынять согрешившую жену – правда, только словесно, поскольку получил от барина обычное нравоучение, так что неудивительно, что Груня родила сына недоношенным, на восьмом месяце, на месяц раньше Варвары Саввичны.