Чего бы ни хотел добиться Шмидт, ему не стоило выбирать акулу целью своих экспериментов. Теперь Эрик знал, откуда у Квестеда были те жуткие шрамы на левой руке.

Стоило ему очнуться в мутной воде бассейна, расположенного на нижней палубе, как ощущение металлического корпуса яхты буквально обрушилось на него после стольких часов (дней? недель?) под действием подавителя. Он был не в себе во всех смыслах этого слова, заметался по тесному пространству, отбивая скользкие бока и вытянутую акулью морду о прочные борта. Разум пронзила алмазная боль, Эмма попыталась утихомирить его, но животные инстинкты, переплетенные с человеческими мыслями, вырвались из телепатических тисков. Эрик буквально разорвал металлический корпус бассейна, вываливаясь неуклюжим телом вместе с водой на пол. Помощники Шмидта что-то орали, но борт яхты уже пошел волнами, выгибаясь наружу, пока пластины металла, не выдержав напора, не лопнули, позволяя воде из бассейна и перепуганной акуле выскользнуть в открытое море.

Эрик хотел прикрыть глаза, чтобы отогнать воспоминания и успокоиться, но ничего не произошло. Ну конечно, у акул же не такое устройство век… И даже рук у Эрика теперь не было, чтобы потереть незримо ноющую голову!

От внезапно вспыхнувшей злости он извернулся и клацнул зубами, так что проплывающая мимо рыбешка еле унесла плавники.

Блеснувшая возле морды чешуя заставила дернуться в ее сторону. Акула учуяла добычу, раздражающе мелькавшую чуть поодаль, и рванулась за ней. Эрик не сразу понял, что произошло, но стоило запаху крови первой раскушенной жертвы коснуться его носа, как все мысли о Шмидте пропали за красным маревом. Сейчас он был акулой и должен был заглотить как можно больше этой вкусной серебристой рыбы.

И только тогда, когда не меньше сотни жертв оказалось в желудке, Эрик смог взять над собой контроль и отплыть в сторону.

Он был разумен, был Эриком Леншерром и помнил себя, как Эрика Леншерра, но мозг у него оставался акулий. Нельзя давать инстинктам брать верх над собой. Почему-то это казалось важным, ведь если Эрик потеряет себя в акульем теле, ему навряд ли удастся когда-нибудь выбраться…

Движения акулы стали более ленивыми и медлительными, на сытый желудок не хотелось быстро плыть. Море перестало казаться столь угрожающим и пустым.

И именно это, наверное, заставило Эрика потерять бдительность, потому что в следующую минуту на его тело набросили прочную веревку и потащили куда-то вниз.

Возле каменной арены, окруженной металлической клеткой, собрались почти все обитатели Багряной долины. Место акульих боев находилось в нескольких милях от долины, вниз по подводному течению, чтобы пролитая дерущимися кровь не привлекла морских хищников к их дому.

Большая часть русалок предпочитала держаться на расстоянии, чтобы в случае опасности быстро улизнуть в водоросли, за дюны или спрятаться среди скал. Самые смелые, в основном русалы, кружили рядом с клеткой. Акулья кровь будоражила их не хуже, чем кровь русалок прельщала хищников.

В клетке уже плавала парочка некрупных акул, и, насколько Чарльз мог судить, они были куда мельче, чем обычно. Молодняк… Русал нахмурился и постарался закрыть свой разум от мыслей и чувств других зрителей. Всех, кроме него, раздирали предвкушение и азарт: кто-то храбрился у клетки, что хоть сейчас голыми руками разорвет клыкастых хищников, кто-то делал ставки на жемчужины и затонувшие людские безделушки, кто-то скучал в ожидании начала. Рейвен кружила вокруг брата, выискивая глазами Алекса.

Хвостовой плавник Чарльза нервно подергивался, каждым движением поднимая со дна мутный песок. Солнечный свет, проникающий сквозь толщу воды, приятными бликами скользил по чешуе русалок, позволяя немного отвлечься от предстоящего.

— Чего они ждут? — Рейвен схватила Чарльза за руку, заглядывая ему в глаза.

— Еще одну акулу, — русал вздохнул: — Милая, может, нам лучше отплыть подальше?

— Нет, останемся здесь. Иначе мне будет плохо видно.

Вранье. Зрение у Рейвен было преотличное, получше, чем у некоторых русалок.

Она помахала рукой Алексу, наконец-то показавшемуся в толпе, и тот воинственно вздернул острое копье вверх под ободряющие возгласы и хлопки собравшихся.

У дальнего края арены стая заволновалась, и Чарльз повернулся туда, расстроено выдыхая. Трое взрослых русалов тащили в прочной сети, сплетенной из водорослей, еще одну акулу. Она металась в тщетных попытках вырваться, клацая зубами. Но русалки были слишком изворотливы, и ни один клык не коснулся и чешуйки охотников…

Один из стражников открыл дверь клетки, и бившуюся в сетях акулу затолкали внутрь. Русалы, которым предстояло сегодня сражаться, одобрительно хлопали друг друга по плечам.

Акула была крупной, раза в два больше своих молодых сородичей, и в столько же раз агрессивней. Стоило ей сбросить сети, как она развернулась и со всего маху врезалась мордой в прутья клетки. Металлическая решетка задрожала, но выдержала натиск, и отринувшие было в сторону русалки вернулись на свои места.

Чарльз, поморщившись, потер лоб: голова загудела вместе с решеткой, а разливающееся вокруг азартное возбуждение вперемешку со страхом только растравливало душу. Понимать, что сейчас совершится кровавое убийство акул или русалок, и знать, что ничего не можешь сделать, — для Чарльза было ужасным испытанием. Он не любил жестокость, не любил напрасные жертвы. Страх и страдания умирающего всегда бывали так сильны, что никакие ментальные блоки не могли их сдержать, и Чарльз каждый раз умирал вместе с ними, не в силах после забыть эту боль.