– Для такого поручения князь Долгорукий сгодится: я его по Преображенскому полку знаю, - говорю.
– Он исполнителен и умеет язык за зубами держать.

– Хорошо, Алексей Григорьевич, на том и порешим, - соглашается императрица.
– ...Понюхай моего табачку, он у меня в саду выращен, душистый, с розовым маслом и травами, - протягивает она мне табакерку.

– Лучше моего табаку понюхай, - Григорий свою табакерку подсовывает.
– У меня крепче.

– Я бы вам своего табачку предложил, да табакерка у меня скромная, не в пример вашим, - показал я её.

– Ох, Алексей Григорьевич!
– шутливо погрозила мне пальцем императрица.
– Намёк твой я отлично поняла и прикажу достойную графа Орлова табакерку изготовить...

На этом наш разговор о делах закончился; далее о всяких пустяках болтали.

***

Собрался я быстро; Фёдор охотно со мной ехать согласился, князь Долгорукий ответил "слушаюсь", а Ерофеич поворчал немного - куда, мол, тебя несёт, Алексей Григорьевич: в тёплые края после твоей болезни поехать хорошо, но ты не за тем едешь, чтобы здоровье восстановить (я ему всего, понятно, не рассказал, однако он и сам догадался, что не на прогулку собираемся).

– Оставайся, - сказал я ему.
– Я тебе не принуждаю.

– Вот ещё!
– возмутился он.
– Так я тебя одного к басурманам и отпущу! Я перед матушкой твоей покойной, пусть земля ей будет пухом, в ответе. Басурмане, они страсть какие злые, - если с тобою чего сделают, меня твоя матушка с того света проклянёт, и сам я себе не прощу. Хватит языком попусту молоть - давай думать, какие вещи брать будем!

Как в воду глядел Ерофеич: если бы не он, не было бы меня сейчас с вами...

Выехали мы из Петербурга в марте, в городе снег ещё лежал, по Неве льдины плыли, - а добрались до Италии, там уже всё цветёт, теплынь, на полях работы идут. Народ итальянский весёлый, чуть не каждый встречный чего-то напевает, парочки посреди дня обнимаются. Я, признаться, расслабился, Ерофеич - и тот оттаял, а Дунайка совсем голову потерял, амуры с итальянками напропалую крутит. Но князь Долгорукий был суров - может, ещё от того, что в войне с Фридрихом ранение в голову получил, вследствие которого в странном поведении порою бывал замечен.

– Ваше сиятельство, господин генерал, - он ко мне так обращался.
– Знать бы мне заранее, что мы для таковых занятий едем, рапортом бы отказался. Я служить присягал, а не развлекаться под кипарисами.

– Будет тебе служба, господин майор, - я достал из шкатулки предписание по Черногории, что мне в Петербурге вручили.
– Дело наисекретнейшее - читай.

Прочитал он и в лице изменился:

– Помилуйте, Алексей Григорьевич, как мне разобраться: полезен нам сей самозванец или нет? А вдруг он обманщик и глаза мне отведёт?

– Разберёшься, Юрий Владимирович, ты человек бывалый, - утешаю я его, - а чтобы легче тебе было с черногорцами разговаривать, отвези им боевого припасу - пороха и свинца. Я разузнал: черногорцы в этом большую нужду имеют, а тут, будто нарочно, наш торговый корабль пришёл, а на нём для обороны от пиратов боевой запас имеется. Так что бери людей себе в подмогу - и с Богом!..

Отправив Долгорукого в Черногорию, я со всем тщанием принялся собирать сведения о турках и народах, ими покорённых. Зверства, которые там совершались, трудно описать - я порою не мог поверить тому, что мне рассказывали, но свидетельства очевидцев были неоспоримы. Вопреки заветам своего пророка Магомета, которого турки почитают наравне с Богом, они относились к христианам как к животным, называя их "быдлом", и беспощадно уничтожая за малейшие провинности, а часто просто для устрашения.

Так, войдя в один город, турки умертвили восемь тысяч его православных жителей, а двести самых красивых девушек заставили плясать, изнасиловали, а потом всех убили, свалив трупы гнить под солнечным зноем. В другом городке было заживо сожжено в своих домах более восьмисот христиан, а тем, кто остался в живых, выкололи глаза, отрезали носы и уши. В соседней деревне всё мужское население, от маленьких мальчиков до глубоких стариков, согнали на мост и сбросили в реку, перед этим разбив им головы прикладами ружей. Ещё в одном городе турки вырезали всех, кто принадлежал к мужскому полу, числом более тысячи человек, а всех женщин, изнасиловав, сожгли ещё живых в местной церкви.

Христианам отрезали языки, отрубали руки и ноги, нарезали из кожи ремни, сажали на кол; даже малые дети не могли избежать такой жестокой участи - среди турок были особенные мастера своего дела, которые могли разом разрывать младенцев, схватывая их за обе ноги.

Надо была видеть лица тех, кто рассказывал мне о чудовищных деяниях турецких.

– Нам бы только оружие получить, - говорили мне.
– Все поднимемся на турок от мала до велика!..

***