На днях слушал Эренбурга. Дельные статьи он пишет, и когда его читаешь, получаешь смысловую и эмоциональную зарядку. Но когда я послушал, как он читает сам, мне стало даже неприятно, оскорбительно. О громадных событиях, о человеческом, страшном горе, неимоверных страданиях людей он говорит как поэт, или как писатель, получивший род стороннего наслаждения от того, как ловко у него это получилось. Я уверен, что, не желая этого, он получился холодным, сторонним, любующимся своим голосом и пафосом, автором, знающим, что он написал хорошую статью… Или это субъективное ощущение?

Обвинять легче, чем сделать путное самому. Но раз я замечаю разрыв между смыслом и формой, не могу пройти мимо. Кому же, как не мне, это должно знать? Слово — самое сильное средство общения между людьми, одно из самых сильных в моем искусстве, оно не может, не имеет права дискредитировать смысл.

События зовут нас делать большое искусство, чтобы быть достойными сынами времени. События должны быть отражены в искусстве талантливо и темпераментно, нет — неистово.

В Макаренко надо создать [91] горячую поэму, а не любоваться экзотикой беспризорности. На героическом труде, на чертовских трудностях воспитывать и воспитываться, вот о чем должен говорить спектакль.

Надо поднять вопрос о репертуаре. Сейчас надо строить репертуар (как никогда) от актера с группой. Может статься так, что эти маленькие группы понадобятся в других условиях.

Смешно, что мне приходится думать о репертуаре. Актеров моего плана — раз-два и обчелся. Репертуар героический, большой, о героическом только сейчас и говорить. Вообще народ любит трагедию и героическое, а сейчас в этом просто необходимость, а я… я без работы.

Надо заняться репертуаром для эстрады. Отведу хоть там душу, по крайней мере буду делать то, чего хочет мой народ.

6/VII

«ТРАКТИРЩИЦА»

Войска дерутся с отчаянной силой, уничтожают противника. Но… отступают…

Не знаешь ничего и потому молчишь… Не понимаю ничего. В чем дело? В чем тактика? Но это должна быть тактика… должна быть тактика!..

Тяжело… бесконечно жаль трудов народа, жизней, перспектив, мира…

И вдруг станет реальностью эвакуация с Лешей, Люлькой… Куда? Бежать? Какое невыносимое слово!..

Вот она — современная война, не на жизнь — на смерть! Начали очень тяжело… Вскочишь ночью и куришь, куришь, куришь… Что происходит на самом деле, ничего не знаю… «Ни пяди чужой земли…». Куришь, и вдруг ощутишь себя совсем одиноким… Да нет же, нет! Не может быть! Навалимся и опрокинем! Опрокинем? Прут ведь!..

Завтра уезжаем в Москву, там многое решится. Скорей, скорей! Там все виднее — центр… И все равно разобьем!

12/VII

МОСКВА

Еле выехали!

Все подчинено войне. В Дебальцеве ждали посадки сутки. Ночевали в железнодорожном клубе. Ехали сносно. В последнюю минуту даже в мягком вагоне устроились.

Настроение на дорогах напряженное и настороженное. Немцы закидывают в тылы диверсантов и шпионов всеми способами и средствами, до парашютных десантов включительно. Население помогает в ловле заброшенных в тыл. Страна за несколько дней совершенно преобразилась. Все подчинено войне — ничего от мирной жизни. Никакого благорастворения, все собранно и жестко. Распоряжения немногословны и категоричны — не надо отнимать у людей время на лишний текст.

Новостей в театре много. Театр предложено сократить наполовину. Оставшимся в штате платить 50 процентов зарплаты. Театры переведены на полную самоокупаемость.

Ю.А. в Москве нет, он в Ленинграде. Общее собрание назначено на 14/VII. С репертуаром полная неясность. Да и до репертуара ли тут?

В нашем театре мобилизационный пункт.

Детей из Москвы эвакуируют в разные города и места. Люшеньку решили никуда не отправлять, пока не решится судьба театра.

О Котовском ничего неизвестно. Будет сниматься картина или нет — еще неизвестно. На днях решится и этот вопрос. В сценарии много массовых сцен, а это сейчас снимать трудно. Сценарий переводится целиком на главную фигуру.

Театр нашел созвучную пьесу — «Надежда Дурова» [92] (Марецкая).

Мне опять предлагают ввестись во «Фландрию» [93] , хотя там играет Курский [94] . Пьеса не получила никакого признания и очень плохой спектакль.

Вечером был у Бояджиева. Удивляется моему «терпению»: второй сезон без ролей. Опять предлагал переходить в Театр Красной Армии. «Там ждут тебя и возьмут сейчас же». «Сватал» на лучшую роль современнности: «современный Ричард-дьявол»; но что за роль — не говорит. А потом «Генрих». Попов мечтает ставить спектакль.

В Москве воздушные тревоги. Нужно отправлять семью, а куда отправлять? Сборы. Тяжелые сборы, тревожные сборы…

В театре идет сокращение труппы, организация бригад. Целые дни в беготне, с транспортом трудно — скорее дойдешь пешком, хоть и на Калужскую. Везде страшные очереди.

До чего боюсь расставаться с семьей! А расставаться придется — настаивают на отправлении ребенка из Москвы.

С фронтовым театром вопрос отпал, как отпал и вопрос о том, чтобы разбить театр на бригады. Костюмы из гастролей удалось вывезти, декорации остались там. Кажется, скоро будем играть.