Он, помню, сильно удивился. Ты, говорит, уже и с Ахмадом успел пересечься? Серьезный человек этот Ахмад. На американцев работает. Через него большие деньги на войну идут. Злой, жестокий...

«Ну что, – спрашивает Будаговский, – по рукам?»

Я – ему: «Выхода у меня нет, товарищ майор». А сам думаю: больше шанса не будет. Он-то, конечно, от меня никакой резкости не ожидал. Расслабился, закурил, улыбается. Деваться-то мне некуда, думает...

Рубанул я ему по сонной артерии, как Угрюмов учил. Он захрипел, глаза закатил и плюхнулся мне в руки. Я выхватил его и – на улицу, к ближайшему «КамАзу». Пистолет его взял и ему в висок прижал, чтобы все видели. Афганцы все повыскакивали, автоматы – на меня, но не стреляют – ясно, что вместе со мной по Будаговскому попадут.

Залезли в кабину. Я прапору, что за рулем сидел, давай, говорю, как сюда добрался, так и назад поедем. А он мне в ответ, что без провожатого дорогу ночью не найдет. Тут я ошибся: позволил ему из кабины выбраться, за провожатым, говорю, иди. Ну, он в темноте и пропал. А мы сидим вдвоем в кабине. Будаговский в сознание вернулся, смотрит на меня грубо и спрашивает, что я делать буду. Я ему: «Садись, гад, за руль, машину поведешь, поедешь по следам, по тем, что «КамАЗы» сделали».

Игнатов взял из рук сына окурок, который догорел до фильтра, и затушил его. Фомин тут же снова закурил.

– Недооценил я его, волка... В ГРУ не держали... этих. Я слышал слово такое интересное... – старая семга.

– Лохов?

– Точно! Лохов! Так вот, сел он молча за руль, нажал на газ, разогнался так уверенно, будто дорогу хорошо знает. Это потом стало ясно, что он и сам-то не знал, что на обрыв идет. А он – нажал по педали тормоза так, что я вперед на стекло упал, а он мне еще по затылку стукнул. Разбил я лицо, сильно кровь пошла, пистолет упал. Тут он и бахнул мне в левый бок, в упор, а второй выстрел уже... проскользнул. Машину на обрыв тащит... Он, видимо, ее удержать пытался, поэтому и недострелил меня. А потом он выпрыгнул, когда уже машина вниз пошла... Это я уже потом понял, как все было. – Фомин поморщился и потер левую сторону груди, как будто заново пережил боль. – Пошел «КамАЗ» в обрыв, а я, видимо, сразу выпал... Дверь открылась от первого удара. Машина в ущелье упала и сгорела совсем.

– Подожди, у тебя же ноги были цепью связаны!

– Так это меня и спасло. Зацепился я цепью за дерево, которое «КамАЗ» снес. Скатился в ущелье – и в воду. В воде в себя пришел. Плыву... В смысле дерево плывет, и я вместе с ним. Так бы утонул: река быстрая, а вода очень холодная...

– Слушай, если бы не сидел ты сейчас передо мной, не поверил бы никогда, что такое возможно... – Игнатов приобнял сына. – Это же сколько смертей ты миновал?

– Четыре... примерно!

– А как ты к американцам попал?

– Меня вниз по течению снесло. Сколько я был в воде – не помню. Но видимо, больше часа. Пришел в себя, когда уже светло было. Дерево течением к берегу прибило, и меня подобрали какие-то люди. Я много крови потерял, плохо помню, как там дальше было. Везли куда-то на повозке... Такое было у меня мнение, что я умер и везут меня хоронить... Потом сказали, что меня подобрали крестьяне и передали людям из международной миссии Красного Креста. Те якобы прибыли в Афганистан для решения каких-то гуманитарных задач: вроде бы проводили вакцинацию детей против гепатита. В общем, такие приятные люди. Очень вежливые. А на деле это профессиональная разведка.

В итоге оказался я в их полевом госпитале – где-то под Гератом. Они там местное население лечили. Наши ту зону почти не контролировали.

Сделали мне операцию: пуля перебила ребро, как-то пошла и застряла в правой лопатке. Они когда ее достали, то так сделали, – Александр смешно зацокал языком, – если, говорят, могла пуля выбрать самый удачный для тебя, парень, маршрут, то она его нашла. Стрелял-то Будаговский видел куда – в левый бок, в сердце.

Я, естественно, не скрывал, что советский офицер. Сразу назвался – имя, фамилия, воинское звание. Они пообещали меня немедленно передать нашим. Но, говорят, сначала вас немного подлечат... Вы не транспортный...

Вижу, как-то они сразу интерес большой ко мне взяли... Особенно один, который, собственно, и говорил со мной каждый день. Он представился как Майкл Фукс. Говорил, что американец из Польши. Врач-инфекционист...

– Он что, действительно врач?

– Может, и врач, – усмехнулся Фомин, – но то, что он профессиональный вербовщик, – это точно. Короче, навели они справки про меня, и, как я потом понял, главное для них было то, что ты – мой отец, что ты можешь иметь прямой выход на ЦК КПСС и на руководство КГБ. Дней через десять, когда я уже не больной стал, показали мне кино... А на пленке я ребят расстреливаю. И все очень, как в жизни. И голос мой, когда я соглашаюсь ребят казнить. Только кадры переставлены. Сначала я соглашаюсь и автомат в руки беру, а уж потом видно, как ребят расстреливают... по одному. Кино – хай класс! Феллини...

Фомин занервничал и закурил новую сигарету.

– А почему ты не попытался со мной связаться? – неожиданно поинтересовался Игнатов. – Ты же при желании мог на меня выйти?

Фомин недобро стрельнул глазом. Видимо, отец затронул тему, которая давно его мучила.

– А ты? Ты меня искал?

Игнатов смутился, хотя понимал, что ему перед сыном нечего стыдиться.

– Ну конечно, искал, Саша. Еще мама жива была, мы... в общем, чего только не делали, чтобы узнать... До последнего надеялись. Но двадцать лет... Последнюю попытку я в прошлом году предпринял. Вышел на людей Дустума. Самого его к тому времени уже убили... Неделю там пробыл, но ничего нового узнать не удалось – за столько лет твой афганский след уже стерся...