Я опустился на колени и уткнулся в теплый живот родного человека.

– Прости меня, - сказал я.

– И ты меня прости, - её руки лежали на моем беззащитном затылке.
– Ты знаешь лозунг дня?
– спросила.

– Знаю. Лозунг дня: затылок - самая удобная площадка для строительства нового человека.

– Но ты никогда не будешь у меня новым человеком, - поцеловала меня в макушку.

– А кем я буду?

– Ты?.. Ты будешь человеком деревьев.

– Что?

– Деревья умирают стоя, - объяснила.
– А потом из них делают скрипки.

– Или гробы, - напомнил я.

Потом мы уснули - и спали под спасительную мелодию колес, тукающих на стыках нашего нового пути. Или это пульсировала кровь в коррозийных от страха венах? Или это был стук в дверь купе. Я просыпаюсь - и открываю её. И вижу - маму.

– Мама?
– удивляюсь.
– Ты тоже этим поездом. Ты ведь умерла?

– А я тебе принесла молочка, сын, - села у моих ног, как в детстве. Ты любишь молоко, я знаю.

– Я никогда не любил молоко.

– Не спорь. Оно полезно для здоровья. Мне выдали за ударный труд.

– Тебе сделали лоботомию и ты умерла!
– закричал я.
– Ты забыла?

– Лобомисты никогда не умирают, - удивилась мама.
– Они живут вечно и счастливо.

– Но тебя нет. Тебя бросили в братскую могилу, как отходы неудачного эксперимента.

– Глупыш, - улыбнулась.
– Мы были первыми. Новая Энергия - это власть над миром.

– Мама, ты ничего не знаешь, - страдал я.
– Мир сошел с ума. Вас, первых, обманули, как детей. Вы находились в путах иллюзий!

– О чем ты?
– мама качалась в такт движению поезда.
– Ты раньше был хорошим мальчиком, а теперь что?

– Что?

– Не хочешь добровольно выполнять Постановление ДИКТАТА?

– Не хочу! Не хочу быть, как все.

– Надо сын, надо, - и я увидел в её руках скальпель.
– Надо быть, как все.

– Мама!
– закричал, втискиваясь в угол купе.
– Я твой сын!

– Это не больно. Я удалю только одну дольку мозга, - взмахнув скальпелем, наклонилась в сторону соседней полки.
– Это все она, сумасбродка, сбила моего мальчика с пути истинного. Вот выколю ей глаза, будет знать.

– Мама!
– и бросившись на руку, держащую скальпель, пробудился от собственного крика и потного страха.

По-прежнему били колеса: во спасения себя! Обезлюженное мутное пространство растворялось за окном. Анна спала - глаза её были приоткрыты и казались планетарными сферами.

В дверь купе постучали - это был проводник, моложавый, веселый, с беглым преступным взглядом. Поверх фирменного пиджака напялил бронежилет.

– Желаете чаю?
– спросил.

– Можно, - согласился я.

– А чаю нету, - развел руками.
– Хотите яблочек, Наливных, бархатных, - и высыпал из фуражки мелкие фруктовые шарики.
– Для молодоженов ничего не жалко. Райские яблочки.

– Спасибо, - поморщился я.

Когда проводник удалился, я, задумавшись, взял со столика яблоко, надкусил его и фыркнул ядовитой кислотой.

Анна прыснула, проснувшись. Смотрела на меня веселыми и стойкими глазами:

– А вот почему он в бронежилете?

– Стреляют, наверное.

– Кто?

– Террористы, понимаешь.

– А ты их видел?

– Видел, - твердо проговорил я.
– Показывали по межнациональному каналу.

– Прекрати, - поморщилась то ли от яблока, то ли от моей глупости. Если кто и террористы, то это мы с тобой, милый.

– Мы?

– Да, я и ты.

– Почему?

– Потому, что билеты у нас на самолет, - засмеялась.

... И наступил полдень, дождя уже не было, у горизонта плавали топленые солнцем облака. Поезд тормозил на каком-то диком полустанке. Внизу плыло бескрасочное мокрое поле; вдали угадывался лес. В жиже проселочной дороги увяз странный механизм, похожий на трактор. Возле него стоял человек в безмерном дождевике.

– Это мой брат, - суетился проводник в тамбуре.
– Он вам поможет. Торопливо сдирал с себя бронежилет.
– Передайте ему эту жилетку, черт!

– А вы уверены, что здесь безопасно?
– завал я глупый и лишний вопрос.
– Сколько до границы?

– Самый раз, милые мои, - твердил проводник.
– Прыгайте и все будет лучше, чем думаете. Дальше поезд все равно не идет

И мы с Анной прыгнули на гальку насыпи. Состав дрогнул и попятился в ту сторону, откуда мы приехали.