Шрифт:
– Позвольте, я не понимаю...
– "Кар-р-раул", я сказал!
И я, чувствуя в груди сгусток стыда и унижения, фальцетом вскричал:
– Кар-р-раул!
И темный свод консерватории лопнул от сытого хохота, и обрушился на меня злорадством и ненавистью, смял и уничтожил.
– Проверка документов!
– Гвардейцы крушили пюпитры, стулья, инструменты.
– Стоять! Кто из вас ещё не стерилизованный?!.
Я стою у дирижерского пульта и вижу, как в дурном сне, вижу разгром оркестра. Я возвышаюсь над миром, над родными людьми, но я тоже бессилен, как и они. Хрустят кости, хрустит дерево, хрустят души. Со всех сторон несется варварская костоправная музыка.
Потом я вижу: маленький затрапезный флейтист воровато выпростает из внутреннего кармана фрака игрушечный пистолет. И поспешно так - тыкает дуло в свой гордый рот.
– Взять его!
– ревет офицер, находящийся где-то рядом со мной.
Его приказ не успевают выполнить: голова флейтиста лопается нелояльными к режиму кровавыми ошметками. И темный свод снова обрушился, содрогнувшись от ужаса и криков.
А что же я? Я увидел внизу, на уровне своих рук, я увидел офицерское и потное, пористое и мясистое... И с отвращением увидел, как жало моей волшебной дирижерской палочки вонзается в округленное глазное яблоко врага.
Дальнейшее помню плохо - отключили свет. Нам обещали новые счастливые времена с Новой Энергией, а свет в помещениях отключали в самые неподходящие моменты. В данном случае, мне повезло: отключили свет и я бежал из родной консерватории.
Город тоже был черен - энергию экономили в государственных целях, готовя широкомасштабную рекламную акцию в честь создания Новой Энергии, способной изменить весь мир.
Бежал я долго, теша себя иллюзией, что можно убежать от страха, разлагающего живую плоть. После осознал себя у длинного бетонного забора. За этим забором находилась больница, где работает мой любимая и единственная. Если есть спасение, то только в ней. В противном случае, меня, преступника, бросят под хирургический нож и через час он уже будет валяться куском казенного мяса в бетонном колодце беспамятства.
Увидев меня, любимая не удивляется, лишь спросила:
– Что это у тебя в руках?
Я поднимаю руку к лицу - в руке дирижерская палочка с запекшей киноварью, похожей на кровь. Впрочем, это кровь, похожая на киноварь.
– Это волшебная палочка, - отвечаю и рассказываю о том, что случилось на моем последнем концерте.
– Нам же разрешили играть, - не понимаю. Почему же они так поступили?
– Это их время, - отвечает Анна, - и они будут поступать так, как считают нужным.
– И что делать?
– Бежать!
– и смотрела с надеждой на меня.
– Куда бежать?
– не понимал.
– Они везде, они всюду. У них система контроля, ты же знаешь.
– Тогда почему ты здесь?
– Мне страшно.
– Страшно?
– Страшно одному... умирать...
– Умирать?
– посмотрела непонятными глазами.
– А так жить не страшно?
– Я тебя люблю, - сказал я.
– Ты не любишь молоко от мертвых детей, - сказала она.
– Ты убил офицера национальной безопасности. Ты исполняешь Моцарта и Баха, когда надо играть марши. И ты ещё на что-то надеешься?
И ответ на этот вопрос последовал незамедлительно: взвыла сирена тревоги.
– Это за мной, - догадался я.
– Нет, это за нами, - и приказала идти за ней.
И я пошел за ней, любимой и единственной, по бесконечному больничному коридору, и нас преследовал механический монотонный голос оповещения:
– Всем оставаться на своих местах!
Приказ мы выполнили у грузового лифта. Пока ждали прихода кабины, показалось, что время остановилось - мертвое, молибденовое по цвету.
Наконец лифт остановился - в нем было наше спасение. Открылись створки дверей и мы шагнули в кабину.
– Куда мы?
– спросил, чувствуя, как кабина с нами погружается вниз.
– В преисподнею, - улыбнулась Анна.
Да, это была преисподняя для тех, кто наконец получил полную свободу от жизни. На металлических стеллажах стояли гробы - разные, дешевые, из сосны, и дорогие, из ореха. Анна кинулась к компьютерному пульту.
– Что хочешь сделать?
– спросил я.
– Я хочу поиграть, - улыбнулась.
– Помнишь, мы играли: "умри-воскресни"?
– Помню.
– Вот и хорошо, - и я увидел, как к стеллажу подкатила механизированная тележка, и в её пазы въехал один из гробов.
– Анна!
– отступил я.
– Ты хочешь, чтобы тебя стерилизовали?
– Нет, но...
– Ведь не мечтаешь, чтобы из тебя вырезали мозги, - закричала моя любимая, манипулируя у пульта.
Крышка гроба приоткрылась. Там лежал труп - его дутые щеки были покрыты греховными румянами.
– Нет, но...
– Ты тогда будешь мне не нужен, - говорила.
– Мертвые мы не будем нужны друг другу.