— Эй, что с тобой? — мама ткнула меня в бок.

— Да это… Смешная телега.

— Смешная телега, смешная телега… По-моему, у Томаса Манна есть про некую телегу, помнишь, в «Волшебной горе»…

— Там нет про телегу, — перебил я.

Я, само собой, «Волшебную гору» не читал, но и мама наверняка ее не блестяще помнила, мама запнулась, и мы вернулись в город и успели к полуденным лобстерам напротив Капитолия.

Отец уже заказал столик и дожидался нас в ресторанной темноте, читая книжку на испанском и дразня ногтями по стеклу полосатого астранотуса. Настроение у отца было умиротворенным, он предложил плотно перекусить и отправиться на кладбище Колон.

Мама засмеялась, напомнив, что она восемнадцать лет назад на кладбище Колон не была и сейчас туда не поедет, ей непонятны поклонники чуждых могил, лично она никакого успокоения на кладбищах не ощущает, а если отец намерен покормить тамошних кошек, то пусть так честно и скажет. Отец явно хотел покормить кладбищенских кошек, еще бы, конкурент Иван Никифорович дышит в затылок, но стал доказывать, что кладбище Колон ему интересно само по себе, там множество достойных людей и архитектурных памятников, культурный человек там часами способен ходить и наслаждаться. Отец недавно делал оттуда репортаж, кладбище серьезно отремонтировали, как новенькое стало. Там захоронен миллион человек, в частности, чемпион мира Касабланка и целая куча знаменитых боксеров, если ты устанешь бродить между миллионом могил, ты можешь отдохнуть в сени красивого склепа.

Я стал склоняться к посещению кладбища, но тут принесли обед. Мы хорошенько пообедали, и после обеда мне не сильно захотелось на кладбище, на могилы шахматистов, боксеров, поэтов и композиторов. Отец сказал, что я и мама все следующие восемнадцать лет будем жалеть и биться головой, но за вихры он нас тащить не станет, свобода воли, то-се. Мама ответила, что переживет, с трудом, но переживет.

Мы разошлись каждый в свою сторону, мама взяла велосипедного человека и отправилась в гостиницу работать над рукописью, отец забрал БМВ и не сказал куда, но я думаю, все-таки на кладбище. Я остался один. В гостиницу не хотелось. Некоторое время я посидел на скамейке, потом заглянул в магазин и купил воды. Потом я не знал, что делать. Мне хотелось увидеть Анну, поговорить с ней об этих странных людях, которым не жарко в плащах, ну, или просто прогуляться вдоль моря. Я позвонил ей, она ответила, сказала, что сегодня действительно занята, завтра у нее свободный день, можем встретиться.

Так вот. Всего два часа дня, я не знал, что делать. Возле остановилось такси, водитель предложил ехать куда-то за десять куков, я сел в машину. Он все тарахтел про Эль Моро и Малекон, но я вдруг сказал, что хочу в школу Гагарина, водитель сразу понял.

Водитель попался неторопливый, ехал медленно. В этот раз я меньше смотрел на море и народ на набережной, а больше смотрел на дома. Мне понравился один дом в самом конце, высокий и отдельный. Я подумал, что хорошо, наверное, там жить на последнем этаже. Вот так, возле большого окна.

Водитель остановился прямо напротив ворот школы Гагарина, спросил, надо ли подождать, я сказал, что не надо, он забрал деньги и укатил. Я не знал, зачем я сюда приехал, на входе стояла одинокая табуретка, охранник ушел, ну или и не приходил.

Внутри было, как вчера, тихо. Я побродил по двору, постоял под деревом Гагарина. Сейба. Подумал, как эта сейба размножается, семенами или побегами? Вот если взять шишку, привезти домой, посадить на даче, в теплицу. Подрастить чуть, а потом подарить в дом детского творчества, в зимний сад, пусть и у них.

Обошел двор вокруг еще раз. Вчера здесь было по-другому, а сегодня скучно и плоско. Наверное, солнце чуть не с той стороны, отчего половина двора лежит в тени, а на другой светло, и граница слишком четкая и точно плавится в обе стороны. Голова от этого терминаторства болит. То есть глаза болят, мне в глаз попала морская вода, вот теперь растер.

Трещины в бетоне оказались глубже, чем вчера мне показалось.

Поднялся на галерею. Что-то плохо сегодня думалось. И горло заболело, вот не надо все-таки есть мороженое в жарком климате, пусть и самое вкусное в мире. Хорошо, что орехов у ореховой женщины не купил, тогда точно горло распухло бы не хуже глаза.

Почитал забеленные надписи. Одна относительно свежая попалось, Толя предлагал встретиться здесь в две тысячи двадцатом, в день последнего звонка, недолго ждать осталось. Я вдруг позавидовал этому оптимистическому Толе, который собирался встретиться со своими товарищами, и отчего-то решил тоже тут написать, хотя никогда не учился здесь и не собирался ни с какими товарищами встречаться. А еще отчего-то я вспомнил, что вот столько уже прожил, а никогда нигде не написал, ни на стене, ни на школьном столе, ни в автобусе на спинке сидения, ни на подлокотнике кресла, ни в лифте, не по-человечески как-то прожил. Я решил это упущение исправить, именно в этом достойном месте.

Монетка в полпесо, однако, не справилась с краской и не дорезала до штукатурки, карябнула, как ногтем, поверху. Че Гевара в три, конечно, справлялся лучше, но все равно на одну букву у меня пять минут потратилось, да и жаль Че.

Потом нашелся ключ. Тот самый, отцовской квартиры в Ведадо, с синей биркой пластмассового адреса. С ключом получалось легче, я быстро справился.

Я был здесь.

Ну, и пальцем немного затер, чтобы надпись не казалась новой.

Подумал, что неплохо бы поставить еще дату, но тут послышались голоса, там в арке ворот акустика хорошая, здесь ведь раньше церковь была, оттуда, с балкончика башни проповеди читали, или привратный колокол монастырский звонил, а потом его на школьный звонок поменяли. Но акустику ни на что не поменяешь, когда слово скажешь, по всему двору слышно.