Один из них, тот, что в рабочем комбинезоне и с голым торсом, говорит, мол, черт, даже канистры нет; рыскает глазами, а потом вдруг веселеет, вспомнив о находящемся в сотне метров отсюда ключе и объясняет нам, как до него добраться. А мы только и можем, что выдавить: "Спасибо, большое спасибо..." - и глупо улыбнуться плохо подчиняющимися ртами.

Бредем обратно к велосипедам - возвышения даже в несколько градусов кажутся непреодолимыми - и пролеском к - источнику. Снова умывания среди деревьев и легкой сырости, ледяная вода наполняет грудь. Жизнь медленно возвращается. Брат, не подумав, оставил свою пустую бутылку в чьем-то кострище на берегу, но нам и одной хватит. Еще немного придя в себя - разбиваем лагерь через дорогу около металлического отбойника, в тени.

Сидим, сушим носки и обувь. Только сейчас понимаю, насколько устал. Пьяным языком пытаюсь рассказать брату про мироощущенческий крах, произошедший со мной на тот момент недавно, в последних числах октября, когда я учился на первом курсе: это был пик моей растерянности, оторопи перед жизнью, хотя, даже не пик, а первое ее крайне острое и опознанное проявление. Помню, как стоял на остановке, уже темно, может даже снег, да, точно - снег, и фонарь, и автобусы уходят один за другим, а мне даже не нужно никуда ехать. Я стою и пялюсь в горящие окна дома, что через квартал напротив остановки. И тут до меня доходит, внезапно и разом, бетонным блоком по голове, причем я и раньше понимал все то, о чем сейчас скажу, но в тот момент рваная картина сложилась - я поднял глаза и осознал, что все кругом - смерть. Стою и вообще не понимаю, КАК жить дальше, какие ВООБЩЕ совершать действия, ЧТО нужно делать, КАК это делать и ЗАЧЕМ; а самое главное - никак не могу понять, почему все остальные, все эти тетки с сумками и детьми, и мужики с пивом, пакетами - жирдяи или пауки с паучьими женами, одетые слишком легко - не по погоде - прыгающие в свои иномарки, едва не оставив на тротуаре все тех же ДЕТЕЙ - (объясни своему ребенку, что, например, скоро времен года не будет, особенно - лета, что все станет только одним тянущимся чем-то, чему еще не придумали названия люди знающие и разбирающиеся - с незначительными прикладными частями, максимум - зима, да и то лишь из-за собачьего холода - не любишь морозы? я ненавижу их больше, но я не о тех морозах...
– просто что-то щелкнет и все - конец, отнимут последнее, и никому это не по душе, кроме некоторых лиц - само собой знающих и разбирающихся - но все продолжит продолжаться, а почему - а потому, что так жил твой отец, его отец, отец его отца и каждый, ведь просто ТАК ЗАВЕДЕНО, ПАРЯ, ТАК ПРИНЯТО, ПАРЯ, И НЕ ТЕБЕ ЭТО МЕНЯТЬ, ПАРЯ) - почему всем им дано это знание? Я, наверное, ПРОГУЛЯЛ что-то важное, хе-хе. Почему они обладают СМЫСЛОМ, и если не идут с ним рядом, не держат его за горло, то хотя бы несут в пакете или сумке?.. Сиди, Андрей, захлопни пасть, достал уже...

...рассказываю брату о Торо, о том, как он, строя хижину, думал над каждым совершаемым действием, над его предтечами и тем, чему оно служит...

Мы хотели занять денег на электричку хотя бы до города у знакомых местных (знакомых для брата), но все разъехались, и поэтому теперь ждем, когда нас заберет кузен (смешное слово). Одна за другой в паре метров от наших ног проезжают машины, максимум - пялятся и смеются, даже менты, ОСОБЕННО, ОЖИДАЕМО, МЕНТЫ. Только однажды какая-то женщина спрашивает, все ли у нас в порядке - что-то случилось или мы просто отдыхаем - и это УЖЕ многое.

А у нас, конечно, все хорошо.

Шинка постепенно закрывается. Мы становимся почти даже бодры. Брат, как придурь, выцарапывает камнем на отбойнике нашу фамилию. Был риск, что выпьем весь ключ, но обошлось. Наконец приезжает кузен: шуршит обочиной на другой стороне дороги, резко давит на педаль ручника, снимает очки, и начинает, разгребая сумки с инструментами, канистры и прочий скарб в багажнике, складывать задние сиденья в своем "фанкарго". Смеется над нами, говорит: "Вы федоры конюховы долбанные!" - рад нас видеть, а уж мы-то как рады.

Уже вечер. Собираем пожитки - успели расположиться действительно как дома, хорошо окопались - в том числе высохшие носки, мой старенький "зенит"; разбираем и закидываем в багажник велосипеды и падаем в машину. Мы с братом такие: "Эй, водички не желаешь?" - типа у нас вообще все отлично, зачем приехал! А он закуривает, все ржет над нами и включает какой-то русский поп-панк. "Я почему-то решил через Зеледеево поехать - дальше, но точно без пробок... я же Алёша, хрен ли мне... Еду-еду - думал, что не полностью педаль утопил, давлю на нее сильнее, а она уже в кузов вминается... ни хера не тянет, а вокруг никого, поля эти сраные одни, аж страшно... ну и устал же я... но вы в натуре федоры конюховы долбанные!.." - и выкручивает громкость, довольно смеясь, делая "козу" и кивая головой в так музыке. Ну и на газ жмет как сумасшедший, конечно же, да то поднимает, то опускает стекла.

Обратно Леха почему-то решил ехать все же через город. И, где-то начиная с моста через Ману, мы встали-таки в пробку, и тянулась она до самого Красноярска. И, что самое смешное - навстречу движения вообще практически нет. "Мы реднеки!
– орет наш водитель, - Мы в натуре реднеки!.. Только не хватает баночного пива, кантри и девок!.. Ну и тачку на пикап сменить!.. иха-ха!" - и давай читать лекцию об американских пикапах со всеми техническими подробностями, разбавляя все это дело лирическими отступлениями и вставными новеллами о строении самолетов ИЛ, а так же о том, как и с кем он недавно выпивал. Каким образом работает его мышление - ни один врач не поймет, ну и пусть...

Пробка издохла. Я лихо нахлобучиваю панаму, брат сдвигает кепку на затылок, Леха зачем-то вставляет диск Наговицына - грязные замученные ублюдки врываются в город, матери - запирайте дочерей! Наше средство передвижения имеет настолько агрессивный вид, что даже трамваи сходят с рельс при виде нас, а смог и вонь улетучиваются, сморщив свою эфемерную жопу.

Кузен все заглядывается на барышень, прорвавшись на левый берег - летим через центр, потом по мосту над депо, по Высотной, Тотмина, Калинина - на мясокомбинат и к трассе. На выезде таджики торгуют куриным пометом - отвратительный запах долго не выветривается из машины, а вокруг - поля, холмы и вечернее угасающее солнце подпалиной на рыжеющем небе, и наш болид все мчится. Я смотрю на Леху, на истертый ворот его старой футболки, на знакомые с детства штаны выцветшей натовской расцветки. Он бегает одетыми в очки глазами, следя за дорогой, достает зубами из полупустой пачки сигарету. Беру зажигалку и прикуриваю ему. "Премного благодарен, сударь!" - говорит он. Кто бы чего не думал, а я уверен, что позвони ему среди ночи - приедет и заберет откуда угодно, пусть и придется довольно долго ждать, но точно не бросит. И в том, в чем разбирается - всегда готов помочь. Доброта если не перечеркивает, то практически сводит на нет значительное число его недостатков. А у кого их нет?

"Дьявол с богом борются, а поле битвы - сердца людей..."

В зеркале заднего вида на одиноком сиденье среди велосипедов и поклажи развалился брат - теперь и на нем заметна усталость. Он сонно разглядывает за окном свои мысли, но заметив, что я смотрю, бодрится и показывает мне средний палец, ухмыляясь. Засранец.

Всю дорогу я сильно хотел съесть холодный апельсин, прямо психоз какой-то, однако дома его не оказалось, взамен поджидал пламенный конфликт со всеми родственниками, кроме, конечно, бабушки - бабуля просто радовалась, что мы целы и веселы - во мне она вопреки всему почему-то всегда - не смотря на мои образы жизни и мысли - видит благоразумного и рассудительного человека и доверяет нерушимо. А все остальные уличали меня, мол, изверг: одного брата угробить пытался, а второго оторвал от дел (ну это вообще край); что я уже взрослый человек, мог бы и голову включить, что за ребячество!.. ПОКАТАТЬСЯ ОН ЗАХОТЕЛ!.. А я, естественно, орал в ответ, злился, а потом мне просто стало все равно, и я лишь безразлично таращился на свежеобретенный загар бомжа.