Я вылез, забрал рюкзак, хлопнул дверцей и, дождавшись, когда исчезнет Дима, свернул налево и зашагал вдоль леса вниз по реке в сторону устья - туда, где она впадает в Ангару. На противоположном берегу лишь изредка мелькало движение. Алюминиевая крыша школы играла бликами.

Вскоре я выбрал место потише, немного отдохнул, спрятал рюкзак в заросли, заново скрутил в шишку волосы и решил все-таки добраться до деревни. Умывшись - потопал налегке обратно. Перешел мост. Школу было видно отовсюду, и она стала моим ориентиром. Жилища стояли разные: и совсем ветхие, брошенные, и наоборот - ухоженные, с иголочки. У каждого - внушительные густо засаженные огороды. Около многих домов лежат сложенные друг на друга посеревшие от старости брёвна. В такую жару о трескучих морозах напоминают лишь огромные поленницы, растянувшиеся вдоль заборов. Местные пристально смотрят, иногда здороваются, чаще - кивками. Понятное дело - на их месте с наступлением темноты, или даже раньше, я бы себя избил. Хотя, кого я обманываю. И на самом деле мое появление особого интереса не вызвало, ведь не много же внимания уделяется вспышке белого шума на экране телевизора - ну, по крайней мере до тех пор, пока этот шум знает свое место. Поселок работает, случайно возникшая в пейзаже праздность пусть идет куда шла.

Около школы стоял уже встреченный мною сегодня белый микроавтобус. Рядом, руководимые загорелым армянином, замешивали цемент работяги - молодые парни, видимо из здешних мест, они пристально изучали одетых в белые одежды дев, перетаскивающих сумки внутрь. Не слишком опрятный чернявый коренастый мужик с окладистой бородой разговаривал с их руководительницей, было слышно только: "...вы сразу зовите меня, я все сделаю... сейчас принесу воды, вы не волнуйтесь и извините ради бога..." Когда гости исчезли в прохладных школьных стенах, я подошел ближе и кивнул ему. Он пожал мне руку, обдав не столько перегаром, сколько свидетельством хорошо начатого дня:

– Андрей.

– Александр.
– сказал он бархатным голосом сквозь свою черную бороду. На груди его футболки, солеными контурами зияло большое пятно.
– Вы тоже студент?

– Бывший, я не с ними.
– улыбнулся я, стараясь не показаться напыщенным горожанином.

– А-а-а.. ну а я просто... сторож-пьяница...
– в его голосе была не столько вина, не столько поиск сочувствия, сколько попытка объяснить, что да - плохо, горько, низко, но нельзя иначе.

Наконец он как-то нерешительно закурил давно приготовленную сигарету. Вся его робость не выглядела приторной и вовсе не отторгала. Во все это верилось.

Через дорогу в поле паслись лошади. Протрещал проезжавший мимо культиватор: женщины неопределенного возраста, сидящие в кузове, лениво изучали двух студенток, фотографирующих животных, а потом с презрением выдали: "Тоже мне, деревни не видели!.." Девушки, явно обидевшись, сказали друг другу: "Между прочим, и деревенских сразу видно, когда они в город приезжают... особенно в ресторане..."

А лошади паслись себе, только иногда посматривая воспитывающим взором на своих жеребят.

– Ладно, я пойду еще похожу, до свидания.

– А я за водой пойду... воды-то в школе нету сейчас, куникулы...
– и побрел, что-то тихонько бормоча себе под нос.

Я вышел за ограждение. Вслед доносился похабный хохот работяг, вызванный репликой одного из них, относящейся к приехавшим девам: "Да таких нехрен разговаривать - только на диван и..."

Рядом в тени большой полусгоревшей то ли стайки, то ли амбара отдыхали, сонно повиливая хвостами, коровы. Приятно пахло их присутствием. Здесь же чернели и остатки, судя по всему, бывшей школы. Я спустился через лесопилку к почте, за ней были только широкие покосы, переходящие в пойму Ангары. Виднелось широкое устье Чадобца. Я обернулся: сверху по деревне расходились, точно ангелы в своих белых одеждах, студенты. Только вот не совсем уместно здесь говорить о святости, наверное. Надеюсь, у них все будет хорошо.

Вечерело. Пошатавшись по округе, я вернулся за рюкзаком и спустился еще ниже - искать отдаленное место, где бы меня никто не смог побеспокоить, и выбрал такое там же - на берегу у леса. К моему удивлению - комаров не было. Не став пока разбивать палатку, набрал воды и, предварительно отдраив посуду, сварил на горелке рис. Если честно, то ее я берег на случай дождей, но костер разжечь не решился. Ближе к темноте - наконец организовал жилище, смыл грязь дня и стал бороться за право уснуть. Я до сих пор очень боюсь ночевать в палатке: мне сразу начинают мерещиться недобрые движения вокруг нее, сердце колотится, какой-то первородный темный и тягучий ужас душит, и остается только лежать в оцепенении. Черная злая птица склоняется надо тобой, и сразу начинаешь верить во всех богов и обещаешь им быть хорошим, добрым, честным, прилежным - каким угодно. И вот зачем только мы себя мучаем подобным образом? Не лучше ли ночевать в шелках?..

С головой зарывшись в спальник, через час после наступления темноты я, наконец, уснул. Заслуженно или нет - дело другое.

***

Я проснулся, поскольку остался жив. На куполе палатки сидела птичка - ее очертания были видны через ткань и слышалось щебетание . "Добрый знак" - подумал я.

Немного лежу, прислушиваюсь, страх, конечно же, исчез. Кажется, будто река бежит рядом, прямо под боком - слышны ее брызги, то, как она ворочается. Наконец, вылажу. Хорошее свежее утро, все кругом мокрое от росы. Босиком иду к реке, умываюсь, набираю воды. Соседка Ангара покрыта легкой дымкой. Еще довольно рано. Собрав в лесу хворост, вожусь с костром. Традиционная овсянка со вчерашним хлебом. В моем отеле лучший вид и сервис:

Свобода люблю тебя ты бодрствуешь в подземельях

Серебрянострунная арфа о моя музыка дождь

Деньги мой тайный враг раны монет под солнцем

Ракета как ясновидица грядущее разъясняет

Слышишь плещется Слово неуловимой рыбой

И города сдаются каждый в свой черед