Зим проследовал до своего отеля, где предусмотрительно оставил конверт со стодолларовой купюрой и номером телефона – тем же, что был написан на пакете с дисками. Он принял душ, и тут телефон зазвонил снова. Кежгельды сообщал, что пакет доставлен, и благодарил за деньги. Зим переоделся, вынул «симку» из мобильника, сломал её на несколько частей и, выходя в город, уронил обломки в сточную канаву.

После чего облегчённо вздохнул.

Он проделал одну из самых опасных работ, какую ему только приходилось выполнять в жизни.

Оказаться в непосредственной близости от турбазы не то заповедника, не то чёрт-те чего под названием «Карас» оказалось несложно. Это в российском варианте заповедник является территорией, полностью выключенной из хозяйственного использования, и даже за просто сломанную ветку, исходя из формального статуса территории, на виновного может быть составлен протокол. Что положено и что не положено делать в заповеднике китайского разлива, Зим так до конца и не уразумел. В Урумчи он договорился с руководителем своей тургруппы о том, что поедет фотографировать окрестности. Оператор нисколько не удивился и тут же посоветовал нанять «помогайку» – человека, который бы понимал минимальное количество слов по-русски и оказывал содействие при аренде машины и выборе маршрута. «Помогайкой» Зим выбрал шустрого уйгура, которого звали Кадыр. С помощью Кадыра немедленно материализовался другой уйгур, водитель потрёпанной Toyota Camry 1993 года выпуска.

– Китаец? – Зим ткнул пальцем в грудь водителя.

– Зачем китаец? – обиделся за компатриота Кадыр – Уйгур! – Он произнёс это слово как «ёгур». – Китаец – шофёр говно!

«Ну вот они, уйгуры, – подумал Зим. – В чистом виде».

Кадыр, как выяснилось, довольно долго был на заработках в Киргизии, где ему доводилось строить коттеджи для каких – то русских золотодобытчиков. Смышлёный паренёк нахватался в процессе своей трудовой деятельности русских слов и решил приобретённые знания использовать на родине.

Кадыр нисколько не удивился, когда Зим заявил ему, что базар и большой супермаркет (а первым впечатлением от Урумчи было то, что весь город состоит из базаров и супермаркетов) его не интересуют и он хочет поехать в горы.

– Фотографировать гора, так? – спросил «помогайка». – Ночевать в гора будем?

Зим немного подумал и решил, что будет каждый день ночевать в гостинице. Бензин в Синьцзяне (несмотря на отсутствие в Китае собственной нефти) был дёшев, аренда автомобиля в сутки составляла около пятидесяти долларов.

Маршруты по предгорьям Тянь-Шаня Зимгаевский расписал заранее. Более того, он отправил их схему и расписание в письме Спадолину на оставленный ящик до востребования в почтамте Алматы. Поэтому в первый день он просто наслаждался открывающейся перед ним трёхступенчатой панорамой одного из величественнейших хребтов мира, постоянно нажимая на спуск своего Nikon D100.

«Повезёт – продам фотографии журналу, – подумал он, – пенсия мне вряд ли предвидится, надо хоть что-то в кубышку откладывать. Хотя при такой жизни до кубышки можно и не дожить».

В какой-то момент Зим вдруг понял, что пришло время отложить фотоаппарат в сторону и просто смотреть. На то, как бегут облака по выцветшему от яростного солнца азиатскому небу, как ползут кляксами их неторопливые тени по зеленовато-жёлтой степи предгорий, как сменяются краски на скальных выходах горных отрогов. Вот скальная гряда лежит, выставив частокол своих сумрачно-серых останцовых скал, точно скелет фантастического чудовища невероятных размеров. А вот – ещё полкилометра – и скелет левиафана исчезает, сменяясь киноварно-алыми всполохами пламени: между горными породами проходит граница, и гряда начинает казаться окаменевшим пламенем костра титанов.

Всё это время Зимгаевский ехал по бетонному шестиполосному шоссе, которое соединяло Урумчи и Корлу и шло дальше на юг, в Тибет.

«Наверное, это и есть часть знаменитого Каракорумского шоссе, – подумал Зим, – из-за которого было столько шума в западной прессе». Американские, немецкие и английские журналисты наперебой твердили, что Каракорумское шоссе – это удар в сердце свободолюбивых тибетских повстанцев, сражающихся за самоопределение и за своего духовного вождя далай-ламу.

«Интересно, насколько на самом деле реальны все эти синьцзянские сепаратисты и свободолюбивые тибетские повстанцы? – неожиданно подумал Зим. – Дня пребывания здесь достаточно, чтобы понять, насколько безумными темпами развивается эта страна. А что выиграли от так называемого самоопределения все эти бывшие советские республики? Ведь проекты и инвестиции становятся осуществимыми только потому, что Китай является единой страной и в Синьцзян текут рекой избыточные средства Шанхая и Гонконга. Убери всё это – и здесь предстанет взору всё тот же убогий Казахстан. А ведь Казахстан, – за два месяца центральноазиатской журналистики Зим уже имел право так говорить, – наверное, самое развитое государство из плеяды постсоветских республик Средней Азии! С другой стороны, правители Казахстана живут гораздо лучше его рядовых граждан, но не к этому ли, в конце концов, стремятся все революционеры?»

На второй день Зим купил на базаре бараньей вырезки, специй, пряностей, шампуры и, наполовину словами, наполовину знаками, объяснил Кадыру и Юсуфу, что хочет сам приготовить в степи шашлык. Он прихватил с собой две бутылки знаменитого синьцзянского вина – так, по крайней мере, говорилось об этом напитке в рекламном проспекте гостиницы.

На этот раз они не катались по предгорьям, а свернули с бетонного шоссе и поехали по грунтовой дороге вдоль реки, спускающейся с гор. В месте пересечения с бетонкой река находилась под ней в двухстах метрах – в глубоком скалистом каньоне. Вода под мостом кипела, как чай в оставленном на костре без присмотра туристском котелке.