Коротко кивнув, Ида направилась к дверям зала, обмахиваясь веером и осознавая, что все, абсолютно все, взгляды направлены на неё. Но если молодые люди замирали от внезапно сразившей их любви, то девушки — от зависти и ненависти. Её внешний вид, являвшийся нарушением всех правил, здесь будут обсуждать ещё очень долго. Заметив среди собравшихся Анжелику и Жозефину, чьи лица были просто до неузнаваемости искажены, Ида легко улыбнулась им, продолжая обмахиваться веером. Ещё чуть поодаль она заметила Жоффрея, у которого было такое лицо, как будто он вот-вот упадет в обморок или станет свидетелем явления Дьявола. Однако Ида даже не удостоила его своим взглядом, а посмотрела в сторону братьев Алюэт, которые смотрели на неё с таким вожделением, как не смотрели никогда, и одарила их незабываемой улыбкой.

Наслаждения от произведённого эффекта она, вопреки обыкновению, не испытывала. Подобное внимание, обусловленное лишь внешней красотой, не стоило для неё ничего. Сегодня она молода и красива, свежа и потому желанна, а завтра она утратит свою красоту и те, кто замирал от восхищения, не вспомнят даже её имени. Она поняла это как-то внезапно, за те несколько шагов, что сделала к дверям зала. Отчасти поэтому средняя виконтесса Воле теперь была даже рада, что герцог Дюран не пал жертвой её сегодняшнего обаяния. Он был одним из немногих, кто за последние годы попытался разглядеть её душу за шелками и кружевами.

— Самонадеянно, дорогая сестрица, — Ида невольно сдвинула брови, удивленная такой наглостью, а Жюли тем временем продолжала. — Когда ты уже поймешь, что твои вырезы вызывают в мужчинах совершенно другие желания, чем взять тебя в жёны?

— Я ношу то, что мне нравится и то, что мне идёт. И с этим платьем я не ошиблась, — язвительно заметила Ида, давая понять, что разговор окончен.

Лицо Жюли стало непривычно серьёзным и, облизнув губы, она негромко произнесла:

— Идёт к чему, Ида? Лицу или душе? Или ты хочешь продать на аукционе себя вместо «Виллы Роз»?

Ида непонимающе взглянула на сестру, но Жюли демонстративно развернулась, оставив, таким образом, последнее слово за собой. Не в силах признать своё поражение виконтесса Воле гордо вскинула голову и направилась в угол залы. Ей срочно нужно было сесть — корсет мешал дышать и до боли сдавливал рёбра. Вокруг неё вмиг образовалась привычная ей толпа поклонников. Её с ног до головы осыпали комплиментами, а она, обмахиваясь веером, мило улыбалась всем подряд, отчаянно пытаясь стать прежней Идой де Воле-Берг, ушедшей, видимо, навсегда.

***

Клод неуверенным шагом, так, как будто шёл на аудиенцию к императору, подошёл к Жозефине, которая осталась в гордом одиночестве и тоном, таким же неуверенным, каким был и его шаг, произнес:

— Мадемуазель Лондор, рад вас видеть сегодня здесь.

Жозефина смерила его полным презрения взглядом и ледяным тоном сказала:

— А, это опять вы.

Клода передернуло от звука её голоса и, вздохнув, он попытался изобразить улыбку и спросил:

— Мадемуазель Лондор, за что же вы так меня не любите? Разве я в чём-то перед вами виноват?

— А за что я должна вас любить? — всё так же холодно парировала Жозефина.

— Ну, хотя бы за то, что я сейчас стою и разговариваю именно с вами, за моё постоянство в отношении к вам, — быстро ответил Клод. Фраза была выбрана очень неудачно.

— Лучше бы разговаривали с другой, господин Лезьё, — Жозефина устало обмахнулась веером. — Идите к своей сестре. С ней вы смотритесь лучше, чем со мной. Я, кажется, вам это уже говорила.

— Если вы думаете, что можете меня так просто отослать, то вы ошибаетесь, — Клод гордо вскинул голову.

— Значит, я уйду сама, — гневно ответила девушка, резко складывая веер, и направилась в сторону Катрин Алюэт, одной из своих подруг.

Клод тяжело вздохнул и покачал головой, глядя ей вслед. Как же она была прекрасна в своём бело-розовом платье и жемчугом в шелковистых черных волосах! Она чем-то напоминала ему Иду, когда той тоже было восемнадцать. Та же резкая прямолинейность с примесью вздорности. Обе предпочитали и говорили правду. Только у Иды это всегда получалось как-то красиво, изящно и благородно, а у Жозефины почему то зло и очень высокомерно. Но, тем не менее, любил Клод юную маркизу. Любил со всей искренностью, на которую, сказать по правде, был мало кто способен.

— Нет, ну вот что я должен делать? — спросил он, обращаясь к подошедшему брату. — Жером, может, ты мне скажешь? Что я делаю не так? Что?

— Мне кажется, тебе надо найти к ней правильный подход, — философски изрек Жером, коротко взглянув на брата.

— Найти! Она со мной разговаривать не хочет, — проворчал Клод и неожиданно радостно добавил, — Хотя, знаешь, ещё целый вечер впереди.

— И ты весь вечер планируешь вот так вот ей надоедать? Ты когда-нибудь дождешься, что она не подпустит тебя к себе на расстояние выстрела, — покачал головой Жером. — Да и, честно говоря, у тебя нет шансов и никогда не будет.