— Разве не об этом вы мечтали? — Эдмон вздрогнул и, повернув голову, увидел Ромини, который неслышно подошел и теперь стоял рядом, тоже глядя на раскинувшийся перед ними лагерь.

— Об этом, но мое мнение по поводу предстоящего impresa senza senso совпадает с вашим, — Эдмон захлопнул папку и, снова глянув на лагерь, направился быстрым шагом по ведшей к нему дороге. — Сейчас не то время, чтобы демонстрировать нашу силу. Главным образом, потому что у нас нет силы.

— Я сделаю вид, что не слышал этого, Дюран, — улыбнулся Ромини, — так как вам не подобает осуждать уже принятые решения маршала. А те, исполнение которых возложено на ваши плечи, тем более.

— Меня интересует не чины и звания, а смерть, — коротко ответил Эдмон. — Мне казалось, что я могу позволить себе некоторые вольности.

Ромини снова улыбнулся и, как это часто было, его внезапно сделалось серьезным и задумчивым.

— Я все время забывал спросить у вас вещь, которая тут многих интересовала, — произнес он, внимательно глядя на своего спутника. — Почему вы, человек предпочитающий удовольствия всему прочему, изъявили желание оказаться здесь.

— Я уверен, есть уже не один десяток версий, — холодно отозвался Эдмон, ничуть не сбавляя шаг. — Можете выбрать ту, которая вам больше по душе.

— Лично мне нравится та, которая говорит о том, что ваш дядя, якобы, настоял на вашей отправке сюда, чтобы вы mente e l’esperienza spennato (набрались ума и опыта), — с несколько наигранной грустью проговорил Ромини, — но дело в том, что я знаю, что это не так.

— Вы сами сказали, что человек предпочитающий удовольствия, — Эдмон сосредоточенно смотрел под ноги, — так почему же я не могу искать удовольствия в смерти?

— Видимо, я не зря сравнил вас с де Лондором, — усмехнулся Данте. — Дело в женщине?

— Ромини, помилуйте, какая женщина? — рассмеялся Эдмон, собираясь добавить, что он далек от романтического само заклания на алтаре неразделенной любви, но Ромини, хитро прищурившись, опередил его.

— Uno il cui ritratto si mantengono le ore coperchio (Та, портрет которой вы храните под крышкой часов), — произнес он и прежде, чем Эдмон успел хоть что-то возразить, добавил: — Non dissimulare, Duke (Не лукавьте, герцог). Nessuno sta guardando l’orologio pochi minuti alla volta (Никто не смотрит на циферблат несколько минут подряд). Простите мне мою наблюдательность.

— Дело не в вашей наблюдательности, а в моей неосмотрительности, — холодно ответил Дюран, останавливаясь и поворачиваясь к Данте. Раскрыть свои чувства подобным глупым образом было даже немного обидно, но Ромини, кажется, смотрел на это куда спокойнее.

— В этом нет ничего постыдного, Дюран. Даже для вас, — спокойно сказал он. — Но я начал этот разговор с другой целью. Позволите дать вам совет?

— Вы слишком щедры на них.

— Мы, итальянцы, очень добросердечные люди, — с улыбкой развел руками Ромини и, тут же посерьезнев, добавил: — Прежде, чем умереть, подумайте о том, чем ваша смерть обернется для тех, кто знает вас.

— Я знаю только одного человека, кто стал бы сожалеть о моей смерти, — голос Эдмона все ещё был холоден. Да, он думал об этом уже не один раз. Думал об этом ещё до того, как отправился сюда, в Варну. Его смерть имела бы значение только для Клода, но со временем даже он забыл бы о том, кем для него был герцог де Дюран. Да, не проходило и дня, что бы он хоть мельком не вспомнил об Иде, но все его воспоминания касались только их последнего разговора. Где-то в глубине души Эдмон надеялся, что эта война поможет ему забыть о том, что он что-то чувствовал к этой женщине, но потом с горьким смехом вспоминал о том, что находится здесь, потому что желает доставить ей удовольствие, выполнив её последнее желание.

— Разве, учитывая ваш характер, это мало? — улыбнулся Ромини, приподнимая бровь, и протянув Эдмону руку, произнес: — Поскольку это наш последний разговор перед вашей отправкой к Дунаю, позвольте пожелать вам удачи. Она вам пригодится.

Эдмон молча пожал протянутую ему руку и, коротко поклонившись, быстрым шагом направился к той части лагеря, где располагались те бригады, которые должны составить отряд, отправлявшийся на встречу с русским. Его злила собственная неосмотрительность и ненавязчивая беспечность Ромини, с которой тот вторгался в его жизнь. Одновременно с этим его заботила мысль о том, заметил ли кто-то ещё за ним привычку рассматривать иногда циферблат часов, ведь полковник Ромини был не единственным наблюдательным человеком среди офицерского состава.

***

Пожалуй, ничто не могло начаться столь отвратительно, как рейд французского отряда к Дунаю. Эпидемия холеры обострилась внезапно и неожиданно, буквально за ночь скосив больше полутысячи человек. Но марш-бросок французской армии маршал отменять не стал и на утро, как и было запланировано, отряд двинулся по направлению к Констанце.

Эдмон был мрачен. Утром, перед выходом из лагеря он успел переброситься парой слов с Ромини и этот короткий разговор не прибавил ему оптимизма. Данте, как и всякий итальянец, был суеверен, и теперь полагал, что предприятие, которое началось с обострением эпидемии, просто обречено на провал. Эдмон же, далекий от веры в роковые совпадения, лишь усмехнулся на это, но чем дальше отряд отходил от лагеря, тем сильнее чувствовалось ожидание какой-то катастрофы. Даже Блан, накануне весьма радовавшийся предстоящему рейду, с мрачным видом покачивался в седле, почти не правя лошадью. И чем сильнее одни проникались этим мрачным ожиданием чего-то зловещего, тем сильнее другие выказывали свою восторженность предстоящей схваткой, и этот контраст мыслей являл собой не менее страшное зрелище, чем свирепствовавшая в лагере эпидемия. Эдмону отчего-то вспоминалась когда-то давно прочитанная историческая работа о битве при Хаттине и, хотя явных исторических параллелей не было, казалось, что их рейд должен стать чем-то подобным. Болгария, конечно, мало походила на засушливую Палестину, но роль пустынного климата могла взять на себя болезнь.