— Алин Ферье… — это имя сорвалось с губ Клода прежде, чем он успел подумать о том, что ему следовало бы промолчать. Внезапно его поразила догадка о том, что, должно быть, учитывая все обстоятельства, Ида и была той женщиной, которая организовала защиту Эдмона.

— Вот видите, вы начинаете что-то понимать, — Бертран обернулся на усмехнувшегося Шенье, который все ещё стоял рядом. Эта наглая усмешка совершенно вывела Клода из равновесия.

— Так идите и скажите все это глядя в глаза моей сестры, если, конечно, у вас хватит смелости, господин Шенье, — резко сказал он, снова метнув на Жоффрея острый, злой взгляд. — Впрочем, у вас, конечно же, не хватит.

— Если вас не убедил господин Бертран, — усмехнулся Шенье, все же отступая на шаг назад, — то спросите у своей сестры. Я уверен, вам, как своему любимому брату, она не станет лгать.

— Вам ещё придется принести извинения за эту ложь, — ожесточенно бросил Клод и, не прощаясь, быстрым шагом направился в сторону противоположную той, в которую шел вначале. Шенье усмехнулся, глядя в спину удалявшемуся Клоду слегка приподняв голову, как бы говоря, что извиняться за резкость и несдержанность придется Клоду.

— Как же вы омерзительно себя ведете! — в сердцах воскликнула Жозефина, с отчаяньем топая ногой и всплескивая руками так резко, что мадам Бонн, стоявшая рядом, вздрогнула от неожиданности. — Как только вам самому это не отвратительно? Боже, мне даже смотреть на вас противно.

***

Розы цвели как никогда пышно. После ранних холодов это буйство цветения выглядело особенно странным. Казалось, земля была пропитана кровью и слезами, которыми насыщались цветы, становясь пронзительно-алыми и нестерпимо белыми. Люди, глядевшие на эти розы и вдыхавшие их аромат, все более запутывались в своих собственных судьбах, а розы крепли и разрастались, все больше переплетаясь друг с другом.

Ида стояла у окна библиотеки и смотрела на розовые кусты, поглаживая пальцами гладкие жемчужины ожерелья. Жюли молча сидела на диване за её спиной и терпеливо ждала, когда сестра захочет, наконец, заговорить. Внешне виконтесса Воле была совершенно спокойна, хоть в её позе и была излишняя скованность и напряженность. За те дни, что прошли с момента поспешного отъезда герцога Дюрана, Ида почти ни с кем не говорила и лишь расхаживала взад вперед по своему кабинету, скрестив руки на груди или обняв себя за плечи, и иногда останавливалась, тяжело вздыхая. В войну маркиза Лондор не верила ни мгновения, считая, что герцог Дюран всего лишь желал избавиться от надоевшей любовницы, но Ида выходила из себя, стоило только упомянуть о подобной возможности. Жюли была склонна думать, что дело в уязвленной гордости, в растоптанном чувстве, в банальном беспокойстве за того, кого виконтесса Воле любила, но что-то заставляло не верить в эти простые объяснения, первыми приходившие на ум. Слишком уж много было страшных тайн и недомолвок во всей этой истории, слишком тесно оказались связаны между собой люди, которые даже не подозревали этой связи.

И вот сегодня, впервые за все время своего затворничества, Ида пожелала поговорить со своей старшей сестрой, и Жюли, хоть терпение и не входило в список её добродетелей, молчала, видя мрачное спокойствие Иды. Даже в том, как её тонкие пальцы пересчитывали жемчужины, было обещание недобрых новостей, а с тем, что отныне их семью не ожидают никакие новости, кроме дурных, Жюли смерилась уже давно. Все становилось только хуже и хуже, но сейчас маркиза Лондор с трудом представляла, какое известие может показаться плохим рядом с теми событиями, которые им уже довелось пережить, и это ещё больше пугало её. Она всецело полагалась на свою сестру, которой вручала свою жизнь и жизнь своей дочери, но той Иде, которая стояла сейчас у окна, нельзя было доверить ничего.

— Я бы с удовольствием не начинала этот разговор, — наконец произнесла Ида и в её голосе отразилась не проходящая усталость, уже давно одолевавшая ее.

— Ты уже начала его, — пожала плечами Жюли, впервые показывая свое нетерпение. — Если он настолько неприятен, то давай закончим его как можно скорее и вернемся к своим делам.

Ида тоже пожала плечами с каким-то странным равнодушием, словно происходящее не касалось её самой ни в коей степени, и безразличным холодным голосом, которым всегда сообщала все важные новости, сказала, не отрывая взгляда от пейзажа за окном:

— Мне придется уехать в Марсель.

— Уехать в Марсель? — переспросила Жюли, медленно выпрямляясь и пристально глядя в спину сестры.

— Самое меньшее — на год, — все так же безразлично ответила Ида. — Самое большее, и вероятное, — навсегда.

— Почему? — спросила Жюли, судорожно сжимая подлокотник дивана, и на краткий миг испугалась своего голоса. Ида резко отдернула руку от шеи и, обняв себя за плечи, медленно прошлась из одного конца библиотеки в другой, безразлично разглядывая узор ковра, в котором знала каждую мелочь. В тишине громко тикали позолоченные часы с херувимами, с кухни не громко, но отчетливо доносился мелодичный звон посуды, которую мыла Люси, из сада доносился голос Моник, спорившей с Жаком. Виконтесса Воле внезапно замерла посередине библиотеки и, продолжая сжимать руками собственные плечи, взглянула на сестру полными слез глазами.

— Потому что я больше не знаю, что делать, — ответила она тихим, дрогнувшим голосом и Жюли показалось, что ещё мгновение и её сестра упадет на колени. — Потому что мне нельзя оставаться здесь. Потому что бегство — это действительно единственно возможный выход, и чем дальше я смогу убежать, тем лучше. И мне, и всем тем, кому выпало счастье быть моими родственниками.

Проговорив последние слова, Ида шагнула к дивану и обессиленно опустилась на него рядом с сестрой. Жюли, все ещё сжимавшая подлокотник, молча глядела не неё, не решаясь заговорить. Ида, уже взявшая себя в руки, смотрела прямо перед собой, снова обхватив руками плечи. Ни прежнего гордого вызова, ни желания бороться за себя и своих близких в её глазах больше не было. Маркиза Лондор боялась даже предположить, что ещё, помимо отъезда герцога Дюрана, могло так повлиять на состояние Иды и лишить её не только спокойствия, но и заставить задуматься о бегстве. Ничто и никогда не могло бы заставить виконтессу Воле покинуть «Виллу Роз», место, которое она любила больше всего на свете. За право владеть этой землей она заплатила своей честью: цена более чем большая, чтобы Ида могла так внезапно решиться оставить всё, что было ей столь дорого. Жюли была твердо уверена в том, что «Виллу Роз» её сестра любила куда больше, чем Эдмона, а значит одни лишь воспоминания о нем не могли заставить её сорваться с места. Да и виконтесса Воле была выше подобных проявлений сентиментальности. Кроме того, она могла совершенно не опасаться того, что кто-то сможет раскрыть тайну её отношений с герцогом Дюраном, потому как никто, кроме Жюли, не был в эту тайну посвящен. Это могло означать только то, что было другое обстоятельство, куда более веское. Внезапная, страшная догадка поразила маркизу Лондор, как молния.