За хвостом жеребца Иданфирса. И взревел, будто бык перед смертью,

Дарьявуш к затаившимся грекам, что с далёкого южного брега

На погибель хозяев взирали. За спасенье своё царь персидский

Обещал жадным к золоту грекам половину сокровищ несметных,

Что хранятся в казне его царской. Алчность грекам рассудок затмила,

Одолела стремленье к свободе страсть к обещанным персом богатствам.

Быстро мост навели они снова, берега съединив кораблями,

И спасли от позорного плена Дарьявуша с остатками войска.

Так сбылось обещанье Сколота: за отцов, что с Партатием пали

На кровавом пиру у мидийцев, отомстили их дети и внуки

Киаксара коварного внукам, их костьми свои степи засеяв.

Дарьявуш же, от гибели спасшись за широким, как море, Донаем,

Обманул алчных греков коварно, ни толики не дав им сокровищ.

А когда возмущённые греки, не стерпевши обмана, восстали,

Дарьявуш собрал новое войско и пошёл на Элладу войною...

Но об этом хвастливые греки вам, пожалуй, получше расскажут!

Такими словами, неизменно вызывавшими улыбки и смех восхищённых и преисполненных гордости слушателей, закончил старый гусляр Гнур свою песнь о героической поре мудрого царя Иданфирса.

7

Ворон бежал ровной, спокойной рысью навстречу медленно приближавшимся в голубой дымке горам. Золотой щит Гойтосира, зависший в лазоревом небе над горами, слепил глаза острыми горячими лучами. По усталому лицу Савмака струился из-под башлыка обильный пот. Позади него, на крупе Ворона лежала туша чёрного волка. Оскаленная голова его, с вывалившимся тонким бледно-розовым языком, и передние лапы низко свисали с правого бока коня, а длинный хвост пушистой метёлкой волочился по траве с другой стороны. Проломив волку череп, Савмак терпеливо прождал несколько долгих минут, но - увы!
– мёртвый волк так и не превратился в тавра. Сильно этим разочарованный и огорчённый, Савмак спрыгнул тогда с коня на землю и с немалыми усилиями закинул тяжёлую обмякшую тушу на круп опасливо косившегося на оскаленную волчью пасть Ворона.

Тронувшись в обратный путь, Савмак, глотая распахнутым ртом горячий степной воздух, скоро почувствовал сильный голод и жажду. И вместо того, чтобы возвращаться домой с тяжёлым грузом спокойным шагом, ему пришлось гнать усталого Ворона рысью, чтоб скорей доехать до какой-нибудь реки.

Примерно через полчаса он заметил в юго-восточной стороне белый треугольник шатра и, возрадовавшись, повернул в ту сторону, сообразив, что где-то там неподалёку должен протекать Пасиак. Пошатывавшийся от усталости и голода Ворон, завидя впереди островерхое людское жилище, тоже оживился и сам прибавил ходу в надежде, что там его ждёт наконец долгожданный заслуженный отдых и сытная кормёжка.

Приблизившись, Савмак увидел, что шатёр стоит на верху крутого холма, вокруг которого виднеются срезанные конусы шатров, выпуклые верха кибиток и вьются в небо сизые дымки кочевого стойбища. Скоро он разглядел на белых стенах верхнего шатра золотых грифонов и парящих над ними вокруг дымного отверстия ширококрылых золотых орлов. Савмак взволновался, узнав шатёр царя Скилура, и мгновенье колебался, не отвернуть ли ему в сторону, но, устыдясь своего страха, позволил Ворону бежать в прежнем направлении.

На расстоянии полёта стрелы от царского стойбища наперерез Савмаку вынесся откуда-то сбоку и взял его в кольцо десяток дозорных сайев. Выяснив у безоружного, богато одетого юноши, кто он, откуда и куда направляется, поцокав восхищённо языками на его необычайную добычу, двое из них сопроводили Савмака до стойбища.

Вполголоса, чтоб не потревожить обитателей стоящего на горе шатра, дозорный кликнул Тинкаса, и почти сразу из откинутого входного полога небольшого походного шатра выглянуло хмурое заспанное лицо потревоженного во время полуденного отдыха главного царского телохранителя.

Савмак приветливо улыбнулся сухими обветренными губами побратиму старшего брата Ториксака. Сразу узнав в смазливом голубоглазом красавчике младшего сына вождя напитов, Тинкас махнул воинам рукой, отсылая их обратно в степь кружить и дальше дозором вокруг царской ставки. Выбравшись со вздохом из шатра, богатырь неспешно обошёл вокруг савмакова коня, около которого уже успело собраться десятка два живших с матерями в стойбище любопытных ребятишек. Проведя широкой ладонью по густой чёрной шерсти лежащего на конском крупе чудо-зверя, Тинкас глянул на запачканную засохшей кровью, огромную, как у медведя, волчью голову, заметил пустые ножны и колчан Савмака и полюбопытствовал, чем же тот его ухайдохал.

– Вот этим, - показал Савмак костяной набалдашник плети и вновь не удержался от улыбки, явно гордясь своей находчивостью.

– Молодец!
– коротко похвалил Тинкас, покачав одобрительно головой.
– Ну, чё сидишь? Слезай - гостем будешь.

Савмак тотчас спрыгнул на землю, а Тинкас без видимых усилий снял тяжеленную волчью тушу с заморенного жеребца и положил её в тени слева от входа в свой шатёр. Окликнув одного из оказавшихся поблизости воинов, бунчужный десятник велел ему заняться вороным, которого Савмак уже успел расседлать, - выводить, вычистить, сводить к реке и насыпать ему полную торбу ячменя.