– Когда закончишь, зажги лампады, – бросила Дженна. – От факелов чернеет потолок.

«В самом деле, а почему нет? – думала Дженна. – После тридцати понимаешь, что юность ушла. Все то девическое, невинное – все ушло навсегда. Появляется спокойная уверенность, плавность воды, мягкость лебяжьего пуха… Я заговорила точь-в-точь как Самир!» Дженна улыбнулась своим мыслям.

Сама она родила, когда ей было около пятнадцати. Родители выдали ее замуж за рослого мужика из города, что торговал не то пряностями, а не то благовониями.

Высокий и стройный, он двигался быстро, почти стремительно – как черный лев. Седина в волосах Картхиса серебрилась на солнце, а глаза у него блестели.

Она впервые увидела город, и тот был неимоверным, немыслимым, невероятным… Огромный и многолюдный, город звенел от шума, как храмовый гонг, заглатывал сотни путников, непрерывным потоком текущих через ворота – и выдыхал тысячи, миллионы запахов.

У Картхиса были длинные красивые пальцы, и он играл на арфе на пиршестве в честь свадьбы. По южному обычаю Дженна надела плотную чадру, и когда Картхис разломил кусок хлеба, она приподняла платок и, не открывая лица, осторожно положила ломоть в рот. Тот был кислым и чересчур соленым.

Потом Картхис приподнял вуаль и поцеловал ее, а зал огласился криками друзей и компаньонов. Никогда в жизни Дженну не приветствовало столько людей. Казалось, в честь Царя Царей они и то кричали бы вполовину тише.

Настал вечер, и к сладким винам стал примешиваться горьковатый вкус страха. Она ждала этой ночи, предвкушала ее – но порой по спине девушки пробегала дрожь: словно из невидимой щели вдруг тянуло промозглым осенним холодом.

А потом пришла ночь – и Картхис вошел в нее: грубо, жадно и зло. Как голодный зверь. Словно отыгрываясь за ритуалы, которые он должен был совершить, чтобы заполучить ее. И когда она попыталась вскрикнуть, муж сжал ее горло, подержал несколько мгновений – и над Дженной сомкнулась темнота…

Теперь, когда жрец произнес над телом «Он был чист», когда плакальщицы завели унылый вой, а дверной молоток обмотали черной тканью – Картхис уносил в погребальный костер не только похоть. Невольно, нехотя – он был надежной защитой их сыну. «Теперь я должна все делать сама», – с тревогой думала женщина.

«Он не был чист! – ей хотелось вопить над укутанным в саваны телом. – Он был грязной похотливой свиньей. Ненавижу его! Даже сейчас ненавижу!». Но ее окружали богачи и вельможи, они таращились масляными глазами, ворочали мясистыми языками, произнося бессмысленные слова. Они были нужны Дженне. Нужны Рами. Ради сына она вытерпит любую пытку.

– Хватит! – прервала Дженна служанку. – Зажги лампады и можешь идти.

Теперь оставалось ждать. Время оседало на подсвечниках слезами оплывшего воска. Дженна в последний раз обошла особняк, проверила, вся ли челядь ушла в служебное крыло. Стоя у задних дверей, она мяла кроваво-красные агаты четок. Теперь, когда Картхис корчится в огнях мира теней, ночной посетитель мог не прийти.

Услышав долгожданный стук, Дженна бросила всполошенный взгляд наверх. В пустом, словно вымершем доме тихое постукивание гремело, как посох жреца. Меньше всего ей хотелось объясняться с сыном.

– Моя Сахира!

Ильхат Гарран никогда не отличался воображением. Он повторял те же сравнения каждый раз, оказываясь в ее постели – и теперь, заключив Дженну в грубоватые объятия, он твердил, как символ веры:

– Моя Сахира. Моя дикая львица!

– Я думала, вы не придете, – подарив ему поцелуй, Дженна подалась назад и коснулась его губ. – Тихо, наверху спит Рами… Картхис мертв. Те долги, что причитаются бедной вдове, вполне по силам вашим имениям.

Казалось, Ильхат возмущен упоминанием о деньгах.

– Я отдам все, до последнего медяка! – он позволил увлечь себя подальше от лестницы. – Все, как если бы должен был вашему мужу.

– Право же, вы настоящий вельможа… Эдикты Царя Царей этого вовсе не требуют!

Проклятье, неужели же он не понимает? Голос Гаррана гудел, как рев боевых слонов.

– Не могу же я обмануть доверие львицы! – Ильхат поймал ее руку, попытался на ходу поцеловать пальцы.

«Можно подумать, ты в состоянии отдать долги!»

Тяжелые, черного дерева створки затворились за ними, пришло время еще раз его поощрить.

– Так значит, вы не покидаете меня? – спросила Дженна, оторвавшись от его губ. Словно извиняясь за прерванный поцелуй, она спросила: – Вина? У мужа нашлись запасы, о которых я не подозревала.

Благодарно кивнув, Ильхат примостил свой зад на низкое кресло. Резные планки жалобно скрипнули под его весом.

– Я ваш слуга, – подобострастно заявил он. – И, видят боги, готов служить не только в постели!

Дженна протянула ему пиалу. Ильхат был ладно сложен и по-своему красив: правильные черты, смолянисто-черные волосы. Картину немного портили слишком чувственные на его смуглом лице губы: отчего-то казалось, что вельможа увлекается женщинами и черным дурманом. Дженна знала, что это не так: Гарран вояка и на ее взгляд слишком много говорил о долге.