— Габриель, я хочу есть! Спагетти… Немедленно! — крикнула Жозефина. — This is my friend Xenia [29] , — добавила она, взмахивая рукой. — Let’s go [30] !

Не дожидаясь никого, она запрыгала по ступенькам.

— Не бойтесь, мы не потеряем ее. Ей понадобится по меньшей мере две минуты, чтобы надеть туфли, перед тем как выйти на улицу, — пошутил незнакомец с доброй улыбкой. — Позвольте представиться, Габриель Водвуайе.

Мужчина слегка сутулился, словно стесняясь собственного роста. Каштановые волосы, подвижный рот и круглые щеки с морщинками по краям глаз — его лицо внушало доверие. Он смотрел на Ксению спокойно, но с любопытством.

— Я знаю один маленький итальянский ресторанчик неподалеку. Может быть, его хозяин согласится приготовить макароны специально для Жозефины. Сомневаюсь, что вы станете есть в пять часов после полудня.

— Вы правы, еще слишком рано, — улыбнулась Ксения, когда они стали спускаться по главной лестнице.

— Зато я уверен, что от десерта не откажетесь. И не говорите мне, что бережете талию. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от милых маленьких радостей.

В разговоре Ксения узнала, что Водвуайе — известный парижский адвокат. Очарованный спектаклем, он попросил директора театра, который был его другом, познакомить его с артисткой. Так как у Жозефины были определенные проблемы административного характера, он с удовольствием помог ей разрешить их, а ей нравилось, что он следует за ней, как рыцарь-слуга.

Через час они расстались: Водвуайе отправился провожать артистку в театр, а Ксения пошла на станцию метро, чтобы поехать к Максу.

Одетый в потрепанные велюровые штаны, расстегнутую белую сорочку, Макс протянул руки для объятий, как только увидел Ксению в мастерской. Он так и искрился от желания жить, в отличие от Ксении, которая понемногу начала уставать от бессонных ночей.

За то время, что Макс жил в Париже, он поправился. Здесь он упивался жизнью. Возбуждение так и сверкало в его глазах, а вдохновение не знало пределов. Редакторы нескольких престижных журналов-обозрений разрывали его на части. Им нравился его задор, чистота композиций, умение показывать магическую силу и элегантность нарядов, утонченность тканей. Он вкладывал душу в свои работы, благодаря которым издатели значительно увеличили свои тиражи. Случалось, Макс просиживал в фотолаборатории с вечера до утра. Чтобы стать известным и получать заказы, ему пришлось вести активную социальную жизнь. Парижское общество хорошо принимало Макса фон Пассау. В его студии в качестве модели можно было встретить даже такой эксцентричный персонаж, как маркиза Касати. Эта итальянская аристократка с большими, накрашенными тушью глазами произвела настоящий фурор в его квартале, когда приехала к нему с живой змеей вместо пояса.

Макс с жаром прижал Ксению к себе, начал гладить бедра и спину. Она оттолкнула его.

— Что-то не так? — удивился он.

— Я только пришла, а ты сразу бросаешься на меня. Я работала весь день, устала и не хочу заниматься любовью прямо сейчас. Это что, так трудно понять?

— Но я не прошу тебя ни о чем! — возразил он, отпуская ее. — Просто я рад снова видеть тебя. Это все. Мы не виделись три дня. Мне не хватало тебя.

Со вздохом девушка сняла шляпку, расстегнула жакет и села в кресло. Откинув голову, закрыла глаза. Она была счастлива, когда узнала, что Макс переехал в Париж. В конце рабочего дня, выходя из Дома моды, она увидела его сидящим на скамейке с букетом цветов в руках. Макс был смущен, поскольку не знал, как она отнесется к его приезду. Ксения бросилась в его объятия. Ночь она провела в отеле, в комнате Макса. Домой Ксения вернулась только на рассвете. Она еще раньше предупредила няню, что приглашена на ужин, чему старушка не удивилась, так как со времени успешной поездки в Берлин месье Ривьер часто приглашал Ксению на вечеринки, на которых принимали гостей, делавших погоду в жизни французской столицы.

Став моделью-звездой, Ксения добилась прибавки к жалованью, на которую Ривьер согласился с таким видом, словно у него удаляли зуб. В первые месяцы она позволила оглушить себя кипением любовных страстей, чувствуя, что может доверять Максу. Он казался порывистым, искренним, влюбленным. Когда он смотрел на нее, она чувствовала себя центром вселенной, просыпаясь в мансарде на узкой кровати с улыбкой на губах. «Я счастлива!» — говорила она, не веря своим словам. Между ними все было правильно, без забот и шероховатостей. Когда они погружались в сон после занятий любовью, Ксения прижималась щекой к его груди и слушала глухое биение его сердца. Со времени потерь в первый раз она ощущала себя самодостаточной и наслаждалась этим чувством.

Впрочем, она не рассказывала Максу о своей семье. Слишком много испытаний выпало на ее долю, и она не верила, что все это может длиться долго. Счастье казалось ей эфемерным, и девушка ревностно смаковала его моменты, пока ей предоставлялась такая возможность. Макс иногда слегка упрекал ее в замкнутости, грустных мыслях, которые омрачали ее лоб и печалили глаза. Смущенная, она не знала, что ему ответить. Ксения догадывалась, что ее молчание тяготит его и заставляет чувствовать себя ненужным, но все равно молчала, не в силах допустить его в ту секретную зону, которую приберегала только для себя.

В качестве компенсации и шутки ради она решила позировать Максу, о чем он просил ее еще в Берлине. Но тогда она так и не нашла времени. При естественном освещении, проникающем сквозь окно, в слишком большой рубашке, которую одолжил ей Макс, с мокрыми, прилипшими ко лбу волосами, без макияжа, она надрывно смеялась, обнажая белые зубы. Дерзкая и смелая, она представляла собой саму жизненность. Мысль, что она стала настоящей женщиной, доставляла ей удовольствие.

Макс приходил в себя, только когда по ночам закрывался в лаборатории и печатал фотографии. Он никак не мог привыкнуть к этой спонтанности, этому взрыву, самоотречению… Он видел, что в Ксении есть что-то волшебное. Когда он попросил ее позировать ему голой, она согласилась не раздумывая. Он был опытен и знал, как использовать игру теней, чтобы освещать тело Ксении в нужном ракурсе. Контрасты рождались из его желания. В отличие от других коллег-современников, которые не терпели обнаженного тела, за исключением инертного, монохромного, Макс переносил на снимки естественную красоту плоти и желаний. Он отказался от чистой пластики, слишком холодной, неживой. Если он уделял внимание кадрированию и интересовался деталями той или иной части тела, то не пытался фальшивить. Он старался показать правду такой, какая она есть: кожу, покрытую мурашками от холода, капли воды, блестящие на грудях, бесконечную мягкость складок паха, изгиб колена, живот, в котором зарождается жизнь, ладонь, изгиб талии, от вида которой кружилась голова.

Он возвышал Ксению, а она молча покорялась ему. Во время работы они практически не разговаривали. Их сотрудничество не нуждалось в словах. Они понимали друг друга на уровне инстинктов. Молча, с грациозными жестами, она находила самое оптимальное положение. Несмотря на великодушную доступность с ее стороны, между фотографом и моделью всегда продолжала оставаться таинственная дистанция, которая выражалась в серых глазах, смотрящих вдаль, полузакрытых ресницах.

Впрочем, иногда все менялось с точностью до наоборот, и ее взгляд, направленный в объектив, становился колким. Утомленные работой, они падали на кровать в лоджии и, переплетя руки и ноги, синхронно дыша, погружались в сон.