— Ну, вот и вы наконец, — сказала мадам Жанна, недовольно скривив губы. — Клиентка не должна терять время на ожидание. Одевайтесь, пожалуйста.

— Иду, иду, — проворчала Ксения.

Она очень устала. Легкая головная боль сжимала виски. Ее рабочий день начался в восемь часов. Она провела все утро на ногах, стоя неподвижно, в то время как заведующая ателье пришпиливала булавками куски ткани, перед тем как заставить Ксению примерить несколько фасонов. Как всегда, Ксения страшно скучала.

Это статичное положение не соответствовало ее характеру и раздражало до такой степени, что ей казалось: по ногам ползут, поднимаясь вверх, кусачие муравьи. Чтобы хоть чем-то занять себя, она считала и пересчитывала рулоны тканей, лежащие на полках. Временами ее веки смыкались, и она вынуждена была напрягать всю волю, чтобы не заснуть. С тех пор как в Париж приехал Макс, она спала очень мало. Ему нравился праздник, он открыл для себя «Жокей» — ночное заведение на Монпарнасе, фасад которого был украшен индейцами и ковбоями. Квартал, в котором Макс поселился, напоминал деревню, где все знали друг друга. Художники, скульпторы, фотографы, поэты, кинематографисты, певички, модели, танцовщицы по вечерам в назначенный час выходили в город и заполоняли ночные кафе. Ксения часто оказывалась в компании дюжины людей, среди которых были русские, знакомые ее сестры Маши. Они часами просиживали в «Ротонде», попивая кофе с молоком по двадцать сантимов за чашку.

В тот день она не рискнула выходить куда-то на обед и направилась в столовую, находящуюся в Доме моды. Ковыряя вилкой безвкусное пюре и слишком жилистое мясо, она вполуха прислушивалась к пустопорожним разговорам швей и манекенщиц. В отличие от многих Ксения в течение долгих лет так и не научилась заводить друзей. Окружающие считали ее циничной, а ее суждения — слишком категоричными. Дело было скорее в том, что Ксения просто не переносила ни глупости, ни посредственности. Неспособная долго лазить в карман за словом, она всегда говорила то, что думала, и это качество часто оказывало ей плохую службу. Так, когда месье Ривьер попросил ее высказать суждение относительно некоторых нарядов, она, не колеблясь, сделала несколько замечаний, чем привела его в бешенство, слишком поздно поняв, что он ждал только льстивой похвалы.

— Тебе нужно научиться гибкости, — поучала ее Таня.

— Ты хочешь сказать, научиться врать? — недовольно спрашивала Ксения.

Каждый день после обеда на протяжении трех часов Ксения должна была демонстрировать наряды в одном из салонов для презентаций, который был украшен поднимающимися до потолка зеркалами и где от хрустальных люстр отражались солнечные зайчики. Сидящие на маленьких мягких стульчиках потенциальные покупательницы любовались последней коллекцией под пристальными взглядами продавщиц, которые на память знали вкусы и понятия красоты своих клиенток, заговаривали с ними, призывая быть более решительными в выборе или, наоборот, взывая к здравомыслию тех, которым тот или иной наряд совсем не подходил.

Ксения двигалась, принимая разные позы, то в послеобеденном платье или жакете, то в свитере или манто, то в вечернем наряде. Ее взгляд блуждал по помещению, не замечая напудренных лиц. Она думала совсем о другом: о занятиях Кирилла, подозрительном кашле няни, нетерпеливости Маши, руках Макса, ласкающих ее тело. Изредка на презентации женщины являлись в сопровождении супругов. Время от времени можно было встретить жиголо или богатого любовника, как в этот раз. Во внешности последнего не было ничего особенного. Умом, по всей видимости, он тоже не блистал, потому что все время молчал. В Дом моды пришел, сопровождая Жозефину Бэйкер, чернокожую танцовщицу, с которой Ксения познакомилась, когда Макс взял ее смотреть «Черное представление». Как только она увидела Ксению, на ее афро-американском лице заиграла хитрая улыбка, как у маленькой девочки. Она взмахнула рукой с серебристыми ногтями и многочисленными браслетами, которые весело звенели на запястье.

— Hallo, Ксения, — прошептала она, наклоняясь вперед. — You are so beautiful [27] !

Она старалась говорить тихо, но все равно слышно было всем. Ксения улыбнулась, потому что устоять перед шармом артистки, которая зажигала Париж своими неистовыми танцами, было невозможно. Неделю назад молодая метиска, которой не было и двадцати лет, позировала Максу. Ее выразительное лицо, очень полные губы, гибкое тело хорошо смотрелись через объектив. Макс проводил ее до театра на Елисейских Полях, где к ним и присоединилась Ксения. В пятнадцать минут одиннадцатого поднялись серые с отливом занавеси и начался настоящий праздник красок. На фоне декораций грузовых кораблей на сцену вышли женщины в накидках и среди них она, Жозефина Бэйкер — черная жемчужина, плавно извиваясь во все стороны, как кошка, под звуки саксофона и банджо. Практически голая, украшенная ожерельями из красных и синих перьев вокруг грудей и шеи, она двигалась с такой свободой, с таким взрывом, что публика, не в силах усидеть на месте, поднялась с мест, хлопая руками, топая ногами, свистя и крича. Сидеть остались только единицы — либо те, кто был просто околдован очарованием экзотического танца под синкопированную музыку, либо конформисты, представители так называемого здравого смысла. Последние, хмуря брови, кричали что-то про скандал, варварство, возврат к животному миру. Подобными словами несколько лет назад критиковали экстравагантность русского балета.

Макс и Ксения закончили вечер ужином в бистро в компании танцовщицы и ее свиты, клянясь в вечной дружбе, смеясь до икоты, поднимая бокалы с пивом — единственным напитком, который пила Жозефина…

— Двигайся, Ксения, — прошептала Таня сквозь зубы.

Застигнутая врасплох, Ксения поняла, что застыла в неподвижности, как дурочка, перед танцовщицей, в то время как другие манекенщицы продолжали магию движений. Надув щеки и округлив глаза, Жозефина скорчила такую рожицу, что Ксения не смогла удержаться от хохота. Только поймав на себе злющий взгляд продавщицы, она развернулась и удалилась переодеваться для следующего выхода.

— I want this and this and this, Mr. Riviere [28] , — требовала Бэйкер, выбирая понравившиеся образцы.

Одетая в черный шелковый пеньюар, Ксения, поправляя перед зеркалом макияж, слышала ее радостный голос. Через несколько минут танцовщица, как вихрь, ворвалась в раздевалку и упала в кресло, чтобы подождать ее, объясняя, что голодна и должна непременно отведать свое любимое блюдо — спагетти с красным перцем, перед тем как ехать в театр. Другие девушки глядели на Ксению с завистью, пораженные этой неожиданной дружбой с артисткой, о которой столько говорили в столице Франции и которая сидела перед ними, сняв туфли и удобно вытянув ноги. В то время как Ксения одевалась, они одна за другой просили у танцовщицы автограф. Несколько гримерш в белых блузах заглядывали в комнату, покатываясь со смеху, потому что Жозефина корчила гримасы, чтобы развеселить их. Как только Ксения была готова, Жозефина рывком поднялась. Она взяла туфли за ремешки, притворно жалуясь, что француженки носят слишком высокие каблуки, от которых у нее болят ноги, и, подхватив Ксению под руку, потащила ее в коридор. Человек в серой тройке ждал в опустевшем салоне со шляпой в руках.