Парикмахерша, конечно, была права: норин средиземноморский оттенок кожи плохо гармонировал со светлыми шведскими волосами, но это было потрясающее сочетание. Из тех ошибок, что приковывают взгляд, заставляют задуматься, почему то, что должно казаться безвкусицей, на самом деле выглядит стильно и элегантно. Нора всегда слыла красавицей, но это была заурядная, шаблонная красота – обычная приятная внешность, на которую часто даже не обращают внимания. Теперь впервые она ощутила себя экстравагантной женщиной, будоражащей воображение, и это ощущение ей нравилось, словно ее душа и тело наконец-то оказались в гармонии.

Жившая в ней эгоистка порывалась позвонить Кевину и пригласить его к себе на прощальный ужин – ей хотелось, чтобы он увидел ее в новом облике, сделал ей комплимент, попросил не бросать его, – но голос разума подсказывал, что это ужасная идея. Это было бы просто жестоко – напоследок снова подарить ему надежду, а потом окончательно ее растоптать. Кевин был хорошим человеком, а она и так уже немало горя ему принесла.

Именно это она хотела выразить в своем письме: повиниться перед ним за свое поведение в День святого Валентина, за то, что ушла из ресторана, даже не попрощавшись, а потом, в последующие недели, игнорировала его звонки и электронные письма, сидя в темноте своей гостиной, пока он не уставал звонить и не подсовывал ей под дверь одну из своих жалобных записок.

«Что я сделал не так? – писал он. – Просто объясни, чтобы я мог извиниться».

Ты ничего не сделал, хотела ответить она ему, но так и не ответила. Я сама во всем виновата.

Дело в том, что Кевин был ее последним шансом. С самого начала – с того вечера, когда они беседовали и танцевали на дискотеке, – ее не покидало чувство, что он способен спасти ее, показать, как извлечь нечто достойное и функциональное из руин ее прежней жизни. И одно время ей казалось, что она и впрямь оживает, что кровоточащая рана наконец-то начинает медленно зарубцовываться.

Но она обманывала себя, принимая желаемое за действительное. Какое-то время она это только подозревала, но ясно осознала за ужином в «Грейпфруте», когда Кевин завел разговор о сыне, и она, слушая его, испытывала только ожесточенность и зависть, не отличимую от ненависти – жжение разъедающей пустоты в груди.

Пошел ты, думала она про себя. Пошел ты со своим драгоценным сыном.

И самое ужасное, что он даже ничего не заметил. Просто все говорил и говорил ей о сыне, будто она была обычным человеком с нормально функционирующим сердцем. Кем-то, кто способен понять его отцовское счастье и по-дружески разделить с ним его радость. А она сидела в агонии, зная, что в ней что-то сломалось и восстановлению не подлежит.

Прошу тебя, хотела сказать она ему. Хватит попусту болтать!

Они теперь спали вместе, на той самой большой кровати, на которой прежде спали Гас и Джулиан. Поначалу было немного жутковато, но они побороли неловкость. Кровать была огромная и комфортная – с удобным скандинавским матрасом из высокотехнологичного материала, запоминающим форму тела, – и окно с той стороны, где спала Лори, выходило во внутренний дворик, в который весна вдохнула жизнь. Теперь он зеленел и благоухал, и утренний ветерок приносил в комнату запах сирени.

Они не стали возлюбленными – во всяком случае, в том смысле, в каком были Гас и Джулиан, – но их дружба переросла в нечто большее. За последние недели между ними установилась тесная близость, полнейшее доверие, какого с мужем у Лори никогда не было. Их навечно связало чувство глубокой, беззаветной преданности друг другу.

В данный момент от них ничего не требовалось. Скоро прибудут новые соседи, и их маленькая идиллия закончится, но пока они будто находились в чудесном отпуске – по утрам долго нежились в постели, пили чай, тихо переговаривались. Иногда плакали, но чаще смеялись. После обеда, в хорошую погоду, гуляли в парке.

Они не говорили о том, что будет. Да и что тут можно было сказать? Им дали задание, и они его выполнят, как до них это сделали Гас с Джулианом, а еще раньше – другая пара. Обсуждай не обсуждай, ничего не изменится, только взбаламутят свое мирное существование. Лучше просто сосредоточиться на настоящем, на драгоценных днях и часах, что им остались, или предаться воспоминаниям, погрузившись в прошлое. Мег часто говорила о своей свадьбе, о том особенном дне, который так и не наступил.

– Я хотела традиционную свадьбу. В классическом стиле. Белое платье, фата, шлейф, орган, отец ведет меня к алтарю. Гэри уже стоит там, и по его щеке катится слеза. У меня была мечта: я просто хотела пережить те несколько минут, когда все, кто мне дорог, смотрят на меня и говорят: Ну разве она не прекрасна? Как же повезло этому парню! У тебя так было?

– Со дня моей свадьбы прошло очень много лет, – отвечала Лори. – Я помню только, что очень нервничала. Планируешь, готовишься, а на деле никогда не выходит так, как хочешь.

– Может, это и к лучшему, – задумчиво произнесла Мег. – Действительность не подпортила мою идеальную свадьбу.

– Можно и так к этому относиться. Приятное утешение.

– Мы с Гэри спорили по поводу мальчишника. Его шафер хотел пригласить стриптизершу, а я считала, что это вульгарно.

Лори кивнула, стараясь демонстрировать заинтересованность, хотя эту историю она уже слышала несколько раз. Мег, похоже, не сознавала, что повторяется, а Лори не считала нужным ее поправлять. Ее подруга предпочитала обитать в таком ментальном пространстве. Сама Лори вспоминала те годы, когда ее дети были маленькими, когда она чувствовала себя нужной и значительной – батарейкой, на полную заряженной любовью. За день она использовала свой заряд, но ночью чудесным образом подзаряжалась. Это было самое чудесное время.