Мисс Маффи преподавала в Мейплтоне только те несколько месяцев. В сентябре мисс Фредериксон вернулась из декретного отпуска, и Холли перешла на работу в одну из школ в Стоунвуд-Хайтс, откуда она уволилась лишь год назад. Какое-то время, совсем недолго, она была замужем за человеком по имени Джейми, который исчез во время того, что она, естественно, называла Восхищением Церкви. Детей они так и не успели завести, и Холли испытывала смешанные чувства по этому поводу. Она всегда хотела стать матерью и была убеждена, что у них с Джейми были бы чудесные дети, но она понимала, что теперь не время плодиться и размножаться, населять новыми людьми мир, у которого нет будущего.

«Думаю, это благо, – написала она Джилл в одной из их первых бесед в Интернете, – что мне не приходится беспокоиться за малышей».

Джилл снова встретила мисс Маффи пару месяцев назад, когда убийство пытались раскрыть по горячим следам. Она пришла на Гинкго-стрит со следователем Фергюсоном. Тот договорился, чтобы организовали, как он выразился, «конкурс красоты», в надежде на то, что Джилл удастся опознать Наблюдателя-астматика, которого следователю не терпелось допросить. Разумеется, они потратили время впустую, а сам «смотр» оставил странное впечатление – пятьдесят мужчин, все в белом, дефилировали перед ней, будто конкурсанты в некой жуткой религиозной версии реалити-шоу «Холостячка» [119] . Но, когда все закончилось, наградой ей стало воссоединение с ее бывшей учительницей, которой, когда та направлялась к главному зданию поселения, случилось пройти мимо Джилл. Они сразу же узнали друг друга, и Джилл вскрикнула от радости. Мисс Маффи раскрыла объятия, надолго прижав к груди свою бывшую ученицу. И лишь когда Джилл, придя домой, обнаружила в кармане куртки начерканную от руки записку – «Если захочешь о чем-то поговорить, о чем угодно, прошу, напиши мне по электронной почте!», – она сообразила, что их встреча была отнюдь не случайной.

Джилл не была дурой. Она понимала, что ее вербуют, возможно, с благословения матери, и ее возмутило, что это поручили не абы кому, а человеку, которого она ценит столь высоко. Мисс Маффи даже украсила записку смайликом, веселой рожицей, которую обычно рисовала на карточках с домашним заданием для четвероклассников. Джилл достала записку и убрала ее в свою шкатулку с украшениями, пообещав себе, что не станет вступать в контакт с мисс Маффи, не позволит, чтобы ею столь беспардонно манипулировали.

Это обещание было бы легче сдержать, если б той весной у нее была чуть более интересная жизнь, если б она нашла новых друзей взамен Эйми и всех остальных, но не сложилось. Почти все вечера она торчала дома; и кроме отца, ей не с кем было поговорить, а тот был более рассеян, чем обычно, переживал из-за разрыва с Норой, успокаивая себя мечтами о софтбольной славе.

Макс засыпал ее эсэмэсками, настойчиво зазывая к Дмитрию, или предлагал, чтобы они хотя бы просто потусовались вдвоем, но она ни разу ему не ответила. Со всем тем – с сексом, с вечеринками, с той компанией – она покончила навсегда и возвращаться к этому не хотела.

Через какое-то время Джилл начала сознавать, что рано или поздно она свяжется с мисс Маффи. Это было неизбежно, почти как точный математический расчет: ей требовалось заполнить пустоту, образовавшуюся в ее жизни, и Холли являлась единственно возможным кандидатом. Джилл испытала настоящий шок, когда увидела ее в тот день – осунувшуюся, бледную, не от мира сего в своем белом одеянии, совсем не похожую на ту жизнерадостную женщину, какой она ее помнила. Если захочешь о чем-то поговорить, о чем угодно, прошу, напиши мне по электронной почте!

Джилл о многом хотелось поговорить с мисс Маффи, о многом ее расспросить – о ее духовном пути, о том, как ей живется в поселении. Она думала, что это поможет ей чуть лучше понять мать, узнать чуть больше о «Виноватых», постичь какой-то их тайный смысл, который пока для нее оставался загадкой. Ибо, если такой человек, как Холли, счастлив там, значит, Джилл что-то упустила, что-то важное, и она непременно должна это выяснить.

«Вам там нравится? – спросила она, когда наконец-то набралась смелости написать своей бывшей учительнице. – На первый взгляд, не очень прикольно».

«Я довольна, – ответила мисс Маффи. – Мы живем просто, понятно».

«Но как можно жить, не разговаривая?»

«В жизни есть столько всего, от чего можно отказаться, Джилл. От стольких привычек, устоев, надежд. Но отказаться необходимо. Иначе нельзя».

На следующий день после того, как она стала блондинкой, Нора села писать прощальные письма. Занятие это оказалось утомительным, тем более что ей никак не удавалось усидеть на месте. Она то и дело вскакивала из-за кухонного стола, шла наверх, в спальню, и там, стоя перед большим зеркалом, восхищалась белокурой незнакомкой с удивительно знакомым лицом.

Что удивительно, покрасили ее удачно, хоть над ее волосами и трудился не бог весть какой специалист. Обошлось без «плачевных результатов», от которых ее предостерегали. Не появилось ни проплешин, ни зеленоватого оттенка, а сами высветленные волосы на ощупь оставались мягкими и шелковистыми – каким-то чудом не испортились под воздействием вредных химикатов, в которых их вымачивали. Однако больше всего удивляло не то, что не случилось ничего плохого. Ее поразило, насколько здорово быть блондинкой: теперь она выглядела гораздо лучше, интереснее, чем со своим натуральным цветом волос.